Выбор – краткое содержание романа Бондарев

Цена выбора

Н. Буханцов

Уже на первых страницах нового романа Юрия Бондарева «Выбор» мы отчетливо ощущаем напряженный драматизм повествования, замечаем мучительную одержимость главных героев неизменно выверять истинно нравственные ценности человеческого бытия крутым военным лихолетьем. Да, роман предельно наполнен социально-нравственным дыханием, пафосом высокой гражданственности. Да, роман отличается настойчиво углубленным психологизмом героев. Именно эти отличительные качества мы видим и в самой сюжетной архитектонике, и в раскованном ритме повествования, и в контрастно-драматических столкновениях двух жизненных позиций, двух недюжинных характеров героев. Но есть и еще одна примечательная особенность: как и в романе «Берег», в «Выборе» Ю. Бондарев прочно и психологически убедительно сумел «выстроить» идейно-художественный мост, органично соединяющий кипучую нашу современность с немеркнущей правдой суровой войны. Оттого и дела, и мысли, и поступки бондаревских героев, как правило, неизменно проходят по этому непреложному мосту.

Каждый раз, когда читаешь бондаревские картины боя, эпизоды жарких схваток с озверелым врагом, кажется, что это ты сам задыхаешься в пороховом дыму батареи, воочию видишь приближающиеся танки со зловеще-белыми крестами на башнях, слышишь гулкий стук крупнокалиберных пулеметов, замечаешь серые фигуры немецких автоматчиков, глохнешь от адского грома орудий и лязга танковых гусениц, до удушья в груди вживаешься в смертельное мгновение боя, который насквозь, от земли до неба, пропитан сизой гарью и запахом крови, и ты в глубине души не перестаешь удивляться нечеловеческой стойкости и мужеству советских солдат.

Зримость батальных сцен достигается писателем не только психологическим проникновением в мир души героев, но и тем умением прозаика графически четко и напряженно нарисовать перед взором читателя панораму боя, в котором сочетается пронзительно реалистическая детализация с движением всего хода событий, с неповторимым хаосом звуков и запахов сражения.

Даже, казалось бы, в чисто обыденных, второстепенных делах для писателя неумолчно живут раскаты военного грома. Васильев случайно проходит по старому московскому переулку, где строители разрушают ветхие постройки, и ему снова представляется незабываемое: «Плотный звук стального шара, разбивающего остаток фасада, походил на удары танковых болванок в кирпичную стену (так было раз в Каменец-Подольском, возле крепости, когда пошли в атаку немецкие танки). »

Идейно-художественную основу романа «Выбор» составляет вечно волнующая проблема истинного и ложного смысла человеческой жизни, выбора человеком своей судьбы, своего настоящего и будущего. Остроту, драматическую напряженность ситуаций в романе определяет резкая сшибка, столкновение двух, контрастно противопоставленных судеб героев, двух близких еще со школьной скамьи друзей, в прошлом молодых лейтенантов-артиллеристов, которых штормовые волны военного прибоя круто бросили в разные стороны, на разные социально-нравственные материки жизни.

Минули годы. Прошумели свежими ветрами забот и мирных радостей целые десятилетия с тех трагических и памятных событий, когда Владимира Васильева и Илью Рамзина разлучил неравный и жестокий ночной бой с противником, когда сам Васильев, чудом уцелевший, сообщил матери Ильи о гибели ее сына. Но оказалось, что Илья жив. И Васильев встречается с ним в Венеции, будучи в загранкомандировке. Как могло такое случиться? Как и какой ценой выжил Илья. Почему не дал о себе знать даже родной матери.

С первых минут их нежданной встречи Васильев пытается понять Илью, найти ответы на его загадочное исчезновение в ту роковую летнюю ночь. Он вглядывается в нынешнего седовласого Илью и невольно сравнивает его с тем, решительным и молодым лейтенантом: «. Этот иностранец был Илья, с вроде бы прежней опасной и пристальной чернотой прищуренных глаз на коричневом, должно быть, загорелом лице, но Илья не свей, не близкий с детства, а вторичный, подмененный, проживший в неизвестной дали целую непонятную жизнь, как на другой планете». И безутешно, обреченно скажет потом этот Илья: «Моя великая родина меня давно похоронила. » И тут же сухо, твердо пояснит, как бы тем самым оправдываясь: «Тогда я зубами и ногтями держался за жизнь». На немой вопрос Васильева о дне сегодняшнем уныло качнет головой: «Сейчас я ценю свою жизнь не дороже ломаного гроша. »

Уже в подобных фразах, по существу, рельефно проступают главные контуры судьбы человека, покинувшего Родину, выжившего физически, но оставшегося мертвым духовно. Позже, узнав некоторые подробности жизни Ильи, Васильев снова и более определенно придет именно к этой краеугольной мысли: «. Этот Илья, со вкусом одетый в великолепный костюм, тщательно выбритый, даже красивый, но он уже мертв. »

Его душа разъедена безверием, безысходностью; он искренне убежден, что правда дается человеку как тяжкое и ненужное наказание. «Надежды давно умерли, как и боги. » — делает вывод Илья из опыта своей прожитой жизни. В отличие от Васильева, твердо верящего в здравый смысл, сознающего, что «не красота спасет мир, а правда равной неизбежности и понимания человеческой Хрупкости каждого», Илья Рамзин, наоборот, уверовал в то, что мир держится на жестокости, кровавых грехах и обмане, а поэтому надо жить вне его забот, вне политики. «Я — колобок. » — иронизирует он.

Страницы, посвященные описанию подобного рода суждений, достаточно резких противопоставлений двух взглядов на мир, освещены проникновенным авторским пристрастием, граждански высоким стремлением глубоко, философски аргументированно и жизнью испытанными критериями осмыслить поступь истории, ее гористые перевалы, извилистые дороги человеческого бытия, определить священные идеалы времени. Для Ю. Бондарева одним из таких нетленных идеалов становится в романе горькая и яростная память о войне, о сверстниках, беззаветно отдавших свои жизни во имя свободы Родины. Вот почему, разговаривая с Ильей о праведном суде, Васильев прямо спросит его: «Ну, а погибшие в конце концов! Или все забыто. » И Илья ответит: мол, перед ними вины его нет. Но так ли это? Память снова переносит Васильева в те огневые мгновения.

Илья приехал в Москву и встретился с постаревшей в страданиях матерью. Однако встреча эта обернулась для него тяжким испытанием, возмездием за сбой корыстный выбор: «Почему же ты, Ильюша. так мог. так долго. » — как окончательный приговор произнесла тихо и рассудительно Раиса Михайловна, увидев сына. И сколько скорби и равнодушия уловил Илья в ее голосе. И понял: нет ему прощения. Нет и не будет. Да и сама жизнь отныне потеряла для Ильи всякий смысл и интерес. Посмертным его завещанием останется одна просьба к Васильеву: сделать так, чтобы его, Илью Рамзина. похоронили на каком-нибудь московском кладбище. На похороны Ильи приехала на машине и Раиса Михайловна, но она не вышла к свежей могиле сына.

Роман Ю. Бондарева многопланов, многопроблемен. И в этом нетрудно убедиться, когда задумываешься над сложной, не лишенной серьезных жизненных напастей судьбой талантливого художника Васильева, его взаимоотношениями с женой Марией, в юности любившей Илью и сегодня оставшейся к нему по-прежнему неравнодушной. Не менее колоритно выписан близкий друг Васильева, художник-график Лопатин — фигура удивительно деятельная и одержимая, а также молодящийся режиссер Щеглов, в характере которого начисто отсутствуют понятия нравственной цельности, патриотических чувств и гражданского самосознания. Его хитросплетенные сомнения, его брюзжание на все вокруг, как липкие паучьи сети, захватывают на время сознание дочери Васильева Виктории, пагубно влияя на формирование ее характера.

Центральным образом романа писателем не случайно избран художник Васильев, не только умеющий оригинально мыслить красками на полотнах, но и выросший человеком, которому свойствен гибкий философский склад ума, неуемное стремление докопаться, дойти до первозданного понятия таких основополагающих истин бытия, как ложь и правда, жестокость и человечность, верность и предательство, безрассудство и разумное начало жизни. Профессиональная зоркость позволяет ему точно фиксировать, запечатлевать в поле зрения наиболее значительные и важные явления и черты в характере окружающих его людей.

Психологически верно, волнующе и художественно зрело сумел Ю. Бондарев передать ощущение Васильевым своего кровного единства с горестями и надеждами своих современников, своего народа, с несказанно прекрасной и мужественной Родиной. В одной из сцен романа, когда навстречу ему двигалась похоронная процессия, «. Васильев вдруг испытал такую родственную, такую горькую близость с этим потрясенным светловолосым парнем, с этой некрасивой, дурно плачущей молодой женщиной, со всеми этими обремененными авоськами людьми на дороге, как если бы он и они знали друг друга тысячи лет, а после в гордыне, вражде, зависти предали, безжалостно забыли одноплеменное единокровие, родную простоту человечности. »

Подобное осознание проникновенного единения герой Бондарева открывает в себе не только в возвышенном чувстве «к извечной нежной красоте природы» родимого ему края, но и — что особенно ценно и значительно! — в сопричастии к судьбам рядом живущих людей. А разве не в святом чувстве к Родине, к печали и радости народа, в отношении к материнскому лику земли своей и таилась, созревала художественно высвеченная писателем социально-нравственная напряженность разности решающего выбора личной судьбы в годину тяжких испытаний Владимиром Васильевым и Ильей Рамзиным.

Нет сомнения в том, что наша критика еще не раз обратится к разговору о проблематике, о стиле и характерах героев нового романа Ю. Бондарева «Выбор», который своим идейно-художественным настроем обращен не только в героическое и трудное прошлое народа, не только затрагивает нравственно-философские аспекты непростой современной действительности, но и пристально освещает горизонты будущего.

Л-ра: Октябрь. – 1981. – № 8. – С. 217-219.

Ключевые слова: Юрий Бондарев,критика на творчество Юрия Бондарева,критика на произведения Юрия Бондарева,анализ произведений Юрия Бондарева,скачать критику,скачать анализ,скачать бесплатно,русская литература 20 в.

Юрий Бондарев – Выбор

Юрий Бондарев – Выбор краткое содержание

В романе Юрия Бондарева рассказывается об интеллигенции 70-х годов. Автор прослеживает судьбы героев с довоенного времени, в повествовании много возвращений в прошлое. Такая композиция позволяет выявить характеры героев во времени и показать время в характерах героев. Основная мысль романа: поиск и познание самого себя, поиск смысла жизни во всех ее противоречиях.

Выбор – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

После ухода гостей было пусто и тихо, еще горели в передней бра по бокам зеркала, еще не были погашены люстры в комнатах, мягко светил нежнейшей полутенью сиреневый купол торшера над тахтой, везде пахло сигаретным дымом, чужими духами; и было немного грустно оттого, что всюду сдвинутые с мест кресла, переполненные окурками пепельницы, обгорелые спички на ковре, неприбранные бокалы с торчащими из недопитых коктейлей соломинками и горы тарелок на кухне — все это напоминало хаос незаконченного и обидного разгрома в квартире.

Васильев, обессиленный бесконечными разговорами об искусстве, лестью и приятными улыбками, проводив до лифта последних гостей жены, с облегчением подвязал ее кухонный передник и принялся сверх меры старательно убирать посуду в столовой. Однако Мария умоляющими глазами остановила его («не надо сейчас…») и села на диван, обнимая себя за плечи, задумчиво отвернулась к окну, за которым густо синела февральская ночь.

— Слава богу, наконец-то, — сказала она. — Меня ноги уже не держат.

Читайте также:  Анализ стихотворения На поле куликовом Блока

— Ты знаешь, сколько времени? — спросил он встревоженно. — Второй час… Ничего себе! Хорошо, что ты не открыла причину торжества. Конца и краю тостам до утра не было бы. Как это, Маша, — с днем ангела? Или с днем именин?

— Я очень устала, — проговорила она, закуривая, и улыбнулась ему вскользь. — Благодарю, милый… и не будем об этом. Это все несущественные детали и все не стоит того… Спокойной ночи! Я немного посижу одна. Иди спать, пожалуйста…

Он почувствовал неискренность ее слов, и это фамильярно-классическое «не стоит того», и это салонно-светское «благодарю, милый» как будто неприятно загородили ее, отдаляя в чуждую ей манерность, заметную в дни размолвок, прежде нечастых, которые сразу создавали головокружительную зыбкость качнувшегося моста.

— Да, Володя, иди, пожалуйста, иди же, — повторила Мария с усталой настойчивостью и, прислонив дымящуюся сигарету к краю пепельницы, налила себе красного вина. — Если ты хочешь мне что-то сказать серьезное о моих гостях, то сейчас говорить не надо — я не хочу…

— Я мало с кем знаком из твоих гостей, Маша.

— И может быть, поэтому ты был очень мил. Всех женщин очаровал.

Она отпила глоток; он увидел, как сдвинулось ее горло и осталась влажная красноватая полоска на ее губах, родственный и нежный вкус которых он так хорошо знал.

— Маша, о чем ты говоришь? Женщин? Очаровал? Этого я не уразумел.

— Я прошу тебя — давай помолчим…

Нет, он не помнил, чтобы раньше после ухода гостей она сидела вот так одна на диване, заложив ногу за ногу, рассеянно пила, в задумчивости затягивалась сигаретой, покачивая узким носком туфли, — еще четыре месяца назад он посчитал бы это за некую превеселую игру, предложенную ему (ради озорного развлечения) из какого-нибудь пошленького иностранного фильма, банального фарса, переведенного ею для закупочной комиссии на просмотре в главке, и готов был, как иногда бывало раньше, услышать ее смеющийся протяжный голос: «Ита-ак, мосье, мы проводили гостей. Ушли знаменитости! Какое облегчение! Что же мы будем делать? Ты уедешь в мастерскую? Или останешься со своей женой?» Он сейчас не ждал подобной фразы, а несколько озадаченно глядел на то, как Мария медлительно пригубливала бокал между затяжками сигаретой, но ему почему-то не хватало решимости удивиться этому ее желанию, похожему на каприз или вызов, поэтому он сказал с шутливой неуклюжестью:

— Ты не очень разгулялась, Маша? Ничего не случилось?

— Господи! — она опустила глаза, точно преодолевая боль, и он увидел ее ресницы, тяжелые от слез. — Неужели ты не понимаешь простых вещей — мне хочется побыть одной. Пойми меня, пожалуйста, я одна хочу отдохнуть от всего на свете…

— Прости, Маша, — сказал он виновато и вышел из комнаты.

Коридор и переднюю еще праздно озаряли бронзовые свечеобразные бра, легкомысленные и бессонные в тишине ночной квартиры, и возле телефонного столика серебристой пустотой отсвечивало пространство зеркала. Васильев мельком взглянул на свое нахмуренное, бледное от утомления лицо («Лучше всего — уехать мне сейчас в мастерскую…»), потом выключил свет, эту запоздалую электрическую иллюминацию близ зеркала, мгновенно ставшего таинственно-темным, и долго в передней надевал теплейший полутулуп, любимый им, в котором зимой ездил на натуру, долго возился с «молниями» меховых ботинок, раздумывая о позднем времени, когда ехать в мастерскую бессмысленно, но Мария молчала, не останавливала его, не выходила в переднюю, чтобы проводить до двери, подставить щеку для поцелуя, что было заведено между ними.

— Я пошел, Маша, — сказал он, стараясь говорить буднично и внушая себе, что ничего серьезного не произошло. — Я пройдусь по воздуху и подышу. Спокойной ночи!

— До свиданья, Володя, я утром позвоню, — отозвалась Мария из гостиной предупредительным, почти ласковым тоном, и он вышел на лестничную площадку, закрыл своим ключом дверь.

Ожидая лифт под желтой лампочкой на восьмом этаже спящего многоквартирного дома, он услышал сдавленный смех вперемежку с шепотом и покосился в сторону окна, где подле батареи (как бывало почасту) стояла парочка, заметил что-то знакомое в девичьей фигуре, и тут же явственно его окликнул удивленно-звучный голос дочери:

— Па-а, куда ты? И зачем ты?

Ему было не очень приятно видеть в этот час рядом с дочерью рослого, не первой молодости актера Светозарова, жгучего красавца, анекдотиста, выпивоху, любителя розыгрышей, дважды женатого и дважды разведенного, с манерами опереточного дамского угодника, и Васильев почувствовал колкий, оскорбительный холодок от наивной неопытности и чрезмерной неразборчивости дочери.

— Тебе, вероятно, пора, Вика, — сказал Васильев и оглядел Светозарова с искренним любопытством. — И вам, молодой человек неотразимой наружности, пора бы уже отпустить советскую студентку, которой вставать на лекцию в семь.

— Виктория, вы должны подчиниться старшим, — заговорил глубоким баритоном Светозаров, изображая благоразумную покорность. — Владимир Алексеевич, великодушно извините меня за непредвиденную полночность… Готов и в монастырь замаливать грехи, если бы адрес был хоть одного действующего. Негде покаяться.

— Пожалуйте вместо обители со мной в лифт. Я объясню, как поступить.

— Па-а, перестань! — возразила Виктория со смехом. — Начинаются советы и поучения! Анатолий рассказывает смешные истории, а я хохочу! Ты слышал о репетициях во МХАТе? О Массальском и Ершове? Нет? Как во время пьесы они подпрыгивали на сцене по сигналу «брэк»?

Юрий Бондарев – Выбор

99 Пожалуйста дождитесь своей очереди, идёт подготовка вашей ссылки для скачивания.

Скачивание начинается. Если скачивание не началось автоматически, пожалуйста нажмите на эту ссылку.

Описание книги “Выбор”

Описание и краткое содержание “Выбор” читать бесплатно онлайн.

В романе Юрия Бондарева рассказывается об интеллигенции 70-х годов. Автор прослеживает судьбы героев с довоенного времени, в повествовании много возвращений в прошлое. Такая композиция позволяет выявить характеры героев во времени и показать время в характерах героев. Основная мысль романа: поиск и познание самого себя, поиск смысла жизни во всех ее противоречиях.

После ухода гостей было пусто и тихо, еще горели в передней бра по бокам зеркала, еще не были погашены люстры в комнатах, мягко светил нежнейшей полутенью сиреневый купол торшера над тахтой, везде пахло сигаретным дымом, чужими духами; и было немного грустно оттого, что всюду сдвинутые с мест кресла, переполненные окурками пепельницы, обгорелые спички на ковре, неприбранные бокалы с торчащими из недопитых коктейлей соломинками и горы тарелок на кухне — все это напоминало хаос незаконченного и обидного разгрома в квартире.

Васильев, обессиленный бесконечными разговорами об искусстве, лестью и приятными улыбками, проводив до лифта последних гостей жены, с облегчением подвязал ее кухонный передник и принялся сверх меры старательно убирать посуду в столовой. Однако Мария умоляющими глазами остановила его («не надо сейчас…») и села на диван, обнимая себя за плечи, задумчиво отвернулась к окну, за которым густо синела февральская ночь.

— Слава богу, наконец-то, — сказала она. — Меня ноги уже не держат.

— Ты знаешь, сколько времени? — спросил он встревоженно. — Второй час… Ничего себе! Хорошо, что ты не открыла причину торжества. Конца и краю тостам до утра не было бы. Как это, Маша, — с днем ангела? Или с днем именин?

— Я очень устала, — проговорила она, закуривая, и улыбнулась ему вскользь. — Благодарю, милый… и не будем об этом. Это все несущественные детали и все не стоит того… Спокойной ночи! Я немного посижу одна. Иди спать, пожалуйста…

Он почувствовал неискренность ее слов, и это фамильярно-классическое «не стоит того», и это салонно-светское «благодарю, милый» как будто неприятно загородили ее, отдаляя в чуждую ей манерность, заметную в дни размолвок, прежде нечастых, которые сразу создавали головокружительную зыбкость качнувшегося моста.

— Да, Володя, иди, пожалуйста, иди же, — повторила Мария с усталой настойчивостью и, прислонив дымящуюся сигарету к краю пепельницы, налила себе красного вина. — Если ты хочешь мне что-то сказать серьезное о моих гостях, то сейчас говорить не надо — я не хочу…

— Я мало с кем знаком из твоих гостей, Маша.

— И может быть, поэтому ты был очень мил. Всех женщин очаровал.

Она отпила глоток; он увидел, как сдвинулось ее горло и осталась влажная красноватая полоска на ее губах, родственный и нежный вкус которых он так хорошо знал.

— Маша, о чем ты говоришь? Женщин? Очаровал? Этого я не уразумел.

— Я прошу тебя — давай помолчим…

Нет, он не помнил, чтобы раньше после ухода гостей она сидела вот так одна на диване, заложив ногу за ногу, рассеянно пила, в задумчивости затягивалась сигаретой, покачивая узким носком туфли, — еще четыре месяца назад он посчитал бы это за некую превеселую игру, предложенную ему (ради озорного развлечения) из какого-нибудь пошленького иностранного фильма, банального фарса, переведенного ею для закупочной комиссии на просмотре в главке, и готов был, как иногда бывало раньше, услышать ее смеющийся протяжный голос: «Ита-ак, мосье, мы проводили гостей. Ушли знаменитости! Какое облегчение! Что же мы будем делать? Ты уедешь в мастерскую? Или останешься со своей женой?» Он сейчас не ждал подобной фразы, а несколько озадаченно глядел на то, как Мария медлительно пригубливала бокал между затяжками сигаретой, но ему почему-то не хватало решимости удивиться этому ее желанию, похожему на каприз или вызов, поэтому он сказал с шутливой неуклюжестью:

— Ты не очень разгулялась, Маша? Ничего не случилось?

— Господи! — она опустила глаза, точно преодолевая боль, и он увидел ее ресницы, тяжелые от слез. — Неужели ты не понимаешь простых вещей — мне хочется побыть одной. Пойми меня, пожалуйста, я одна хочу отдохнуть от всего на свете…

— Прости, Маша, — сказал он виновато и вышел из комнаты.

Коридор и переднюю еще праздно озаряли бронзовые свечеобразные бра, легкомысленные и бессонные в тишине ночной квартиры, и возле телефонного столика серебристой пустотой отсвечивало пространство зеркала. Васильев мельком взглянул на свое нахмуренное, бледное от утомления лицо («Лучше всего — уехать мне сейчас в мастерскую…»), потом выключил свет, эту запоздалую электрическую иллюминацию близ зеркала, мгновенно ставшего таинственно-темным, и долго в передней надевал теплейший полутулуп, любимый им, в котором зимой ездил на натуру, долго возился с «молниями» меховых ботинок, раздумывая о позднем времени, когда ехать в мастерскую бессмысленно, но Мария молчала, не останавливала его, не выходила в переднюю, чтобы проводить до двери, подставить щеку для поцелуя, что было заведено между ними.

— Я пошел, Маша, — сказал он, стараясь говорить буднично и внушая себе, что ничего серьезного не произошло. — Я пройдусь по воздуху и подышу. Спокойной ночи!

Читайте также:  Горячий снег - краткое содержание романа Бондарева

— До свиданья, Володя, я утром позвоню, — отозвалась Мария из гостиной предупредительным, почти ласковым тоном, и он вышел на лестничную площадку, закрыл своим ключом дверь.

Ожидая лифт под желтой лампочкой на восьмом этаже спящего многоквартирного дома, он услышал сдавленный смех вперемежку с шепотом и покосился в сторону окна, где подле батареи (как бывало почасту) стояла парочка, заметил что-то знакомое в девичьей фигуре, и тут же явственно его окликнул удивленно-звучный голос дочери:

— Па-а, куда ты? И зачем ты?

Ему было не очень приятно видеть в этот час рядом с дочерью рослого, не первой молодости актера Светозарова, жгучего красавца, анекдотиста, выпивоху, любителя розыгрышей, дважды женатого и дважды разведенного, с манерами опереточного дамского угодника, и Васильев почувствовал колкий, оскорбительный холодок от наивной неопытности и чрезмерной неразборчивости дочери.

— Тебе, вероятно, пора, Вика, — сказал Васильев и оглядел Светозарова с искренним любопытством. — И вам, молодой человек неотразимой наружности, пора бы уже отпустить советскую студентку, которой вставать на лекцию в семь.

— Виктория, вы должны подчиниться старшим, — заговорил глубоким баритоном Светозаров, изображая благоразумную покорность. — Владимир Алексеевич, великодушно извините меня за непредвиденную полночность… Готов и в монастырь замаливать грехи, если бы адрес был хоть одного действующего. Негде покаяться.

— Пожалуйте вместо обители со мной в лифт. Я объясню, как поступить.

— Па-а, перестань! — возразила Виктория со смехом. — Начинаются советы и поучения! Анатолий рассказывает смешные истории, а я хохочу! Ты слышал о репетициях во МХАТе? О Массальском и Ершове? Нет? Как во время пьесы они подпрыгивали на сцене по сигналу «брэк»?

— К сожалению и прискорбию, не слышал, — сказал Васильев, насмешливо обращаясь к Светозарову, вмиг изобразившему послушное внимание домашнего мальчика. — Вы, Анатолий, не устали языком артикулировать? Посмотрите на часы, очаровательный любитель монастырей. Время уже неприличное.

— Артикулировать? Ха-ха! Как, как? — почтительно поразился Светозаров. — Не понял мысль, Владимир Алексеевич, по темноте своей! Что я не устал?

— Ну, попросту болтать без передышки.

— Вы меня обижаете. За что? Незаслуженно! Без вины виноват!

— Я очень сожалею.

«Что это со мной? Почему я раздражаюсь, когда надо сдерживаться. »

Подошел лифт, освещенный, сиротливо пахнущий морозной одеждой, студеной зимой, с натоптанным снегом на полу, и Васильев, опускаясь в этой удобной механической кабине двадцатого века, несущей его вниз мимо затихших до утра чужих, успокоенных сном квартир, поморщился, закрыл глаза и подумал о потерянном времени и полной ненадобности всего того, что делал и говорил целый вечер дома, устав воспитанно возражать гостям, не чуждым самонадеянно утвердить и особые критерии в искусстве и, конечно, в живописи, легко переходившим (ради спокойствия) в суждениях своих премудрые житейские перекрестки, — и вдруг почувствовал, что в последнее время уже испытывал не раз смутно и счастливо умиротворяющее душу желание уехать в некий час из Москвы надолго, на несколько месяцев, на год, на пять лет, уехать однажды из дома или мастерской, ни о чем не жалея, поселиться где-нибудь на синих вологодских озерах, неторопливо созерцать естественное, первородное, жить с рыбаками, есть простую деревенскую пищу, писать облачные северные пейзажи, неизощренные портреты рыбаков, прожженные солнцем и водкой лица…

Ему не работалось месяца два. Он часами лежал в мастерской на старом, с привычнейшим скрипом пружин диване, читал «Дневники» Толстого последних лет жизни, напитывался весь исповедальной болью великого человека. Но затем, самоказняще и скептически охлаждаясь, Васильев возвращался к самому себе, ощущая обман и современную парадоксальность насильственного опрощения. И далекое от Москвы, шума и суеты убежище, которое порой облюбовывал он в воображении, представлялось после трезвых размышлений успокоительным «пленэром», либо туристским, либо курортным местом, занятым известным в искусстве человеком на определенный срок. Ему ясно было, что им в пятьдесят четыре года уже не управляла никакая честолюбивая идея (как было еще несколько лет назад), кроме двух нерушимых страстей — любви к извечной, грубой и нежной красоте природы и сумасшедшей преданности работе, этой добровольной сладкой каторге, без чего утрачивался для него всякий смысл существования.

Выбор – краткое содержание романа Бондарев

Юрий Васильевич Бондарев

Включенные в издание романы Героя Социалистического Труда, лауреата Государственных премий СССР Ю.Бондарева поднимают сложные социально-философские вопросы современной жизни, связанные с поисками личностью высоких нравственных ценностей.

После ухода гостей было пусто и тихо, еще горели в передней бра по бокам зеркала, еще не были погашены люстры в комнатах, мягко светил нежнейшей полутенью сиреневый купол торшера над тахтой, везде пахло сигаретным дымом, чужими духами; и было немного грустно оттого, что всюду сдвинутые с мест кресла, переполненные окурками пепельницы, обгорелые спички на ковре, неприбранные бокалы с торчащими из недопитых коктейлей соломинками и горы тарелок на кухне – все это напоминало хаос незаконченного и обидного разгрома в квартире.

Васильев, обессиленный бесконечными разговорами об искусстве, лестью и приятными улыбками, проводив до лифта последних гостей жены, с облегчением подвязал ее кухонный передник и принялся сверх меры старательно убирать посуду в столовой. Однако Мария умоляющими глазами остановила его (“не надо сейчас. “) и села на диван, обнимая себя за плечи, задумчиво отвернулась к окну, за которым густо синела февральская ночь.

– Слава богу, наконец-то, – сказала она. – Меня ноги уже не держат.

– Ты знаешь, сколько времени? – спросил он встревоженно. – Второй час. Ничего себе! Хорошо, что ты не открыла причину торжества. Конца и краю тостам до утра не было бы. Как это, Маша, – с днем ангела? Или с днем именин?

– Я очень устала, – проговорила она, закуривая, и улыбнулась ему вскользь. – Благодарю, милый. и не будем об этом. Это все несущественные детали и все не стоит того. Спокойной ночи! Я немного посижу одна. Иди спать, пожалуйста.

Он почувствовал неискренность ее слов, и это фамильярно-классическое “не стоит того”, и это салонно-светское “благодарю, милый” как будто неприятно загородили ее, отдаляя в чуждую ей манерность, заметную в дни размолвок, прежде нечастых, которые сразу создавали головокружительную зыбкость качнувшегося моста.

– Да, Володя, иди, пожалуйста, иди же, – повторила Мария с усталой настойчивостью и, прислонив дымящуюся сигарету к краю пепельницы, налила себе красного вина. – Если ты хочешь мне что-то сказать серьезное о моих гостях, то сейчас говорить не надо – я не хочу.

– Я мало с кем знаком из твоих гостей, Маша.

– И может быть, поэтому ты был очень мил. Всех женщин очаровал.

Она отпила глоток; он увидел, как сдвинулось ее горло и осталась влажная красноватая полоска на ее губах, родственный и нежный вкус которых он так хорошо знал.

– Маша, о чем ты говоришь? Женщин? Очаровал? Этого я не уразумел.

– Я прошу тебя – давай помолчим.

Нет, он не помнил, чтобы раньше после ухода гостей она сидела вот так одна на диване, заложив ногу за ногу, рассеянно пила, в задумчивости затягивалась сигаретой, покачивая узким носком туфли, – еще четыре месяца назад он посчитал бы это за некую превеселую игру, предложенную ему (ради озорного развлечения) из какого-нибудь пошленького иностранного фильма, банального фарса, переведенного ею для закупочной комиссии на просмотре в главке, и готов был, как иногда бывало раньше, услышать ее смеющийся протяжный голос: “Ита-ак, мосье, мы проводили гостей. Ушли знаменитости! Какое облегчение! Что же мы будем делать? Ты уедешь в мастерскую? Или останешься со своей женой?” Он сейчас не ждал подобной фразы, а несколько озадаченно глядел на то, как Мария медлительно пригубливала бокал между затяжками сигаретой, но ему почему-то не хватало решимости удивиться этому ее желанию, похожему на каприз или вызов, поэтому он сказал с шутливой неуклюжестью:

– Ты не очень разгулялась, Маша? Ничего не случилось?

– Господи! – она опустила глаза, точно преодолевая боль, и он увидел ее ресницы, тяжелые от слез. – Неужели ты не понимаешь простых вещей – мне хочется побыть одной. Пойми меня, пожалуйста, я одна хочу отдохнуть от всего на свете.

– Прости, Маша, – сказал он виновато и вышел из комнаты.

Коридор и переднюю еще праздно озаряли бронзовые свечеобразные бра, легкомысленные и бессонные в тишине ночной квартиры, и возле телефонного столика серебристой пустотой отсвечивало пространство зеркала. Васильев мельком взглянул на свое нахмуренное, бледное от утомления лицо (“Лучше всего – уехать мне сейчас в мастерскую. “), потом выключил свет, эту запоздалую электрическую иллюминацию близ зеркала, мгновенно ставшего таинственно-темным, и долго в передней надевал теплейший полутулуп, любимый им, в котором зимой ездил на натуру, долго возился с “молниями” меховых ботинок, раздумывая о позднем времени, когда ехать в мастерскую бессмысленно, но Мария молчала, не останавливала его, не выходила в переднюю, чтобы проводить до двери, подставить щеку для поцелуя, что было заведено между ними.

– Я пошел, Маша, – сказал он, стараясь говорить буднично и внушая себе, что ничего серьезного не произошло. – Я пройдусь по воздуху и подышу. Спокойной ночи!

– До свиданья, Володя, я утром позвоню, – отозвалась Мария из гостиной предупредительным, почти ласковым тоном, и он вышел на лестничную площадку, закрыл своим ключом дверь.

Ожидая лифт под желтой лампочкой на восьмом этаже спящего многоквартирного дома, он услышал сдавленный смех вперемежку с шепотом и покосился в сторону окна, где подле батареи (как бывало почасту) стояла парочка, заметил что-то знакомое в девичьей фигуре, и тут же явственно его окликнул удивленно-звучный голос дочери:

– Па-а, куда ты? И зачем ты?

Ему было не очень приятно видеть в этот час рядом с дочерью рослого, не первой молодости актера Светозарова, жгучего красавца, анекдотиста, выпивоху, любителя розыгрышей, дважды женатого и дважды разведенного, с манерами опереточного дамского угодника, и Васильев почувствовал колкий, оскорбительный холодок от наивной неопытности и чрезмерной неразборчивости дочери.

– Тебе, вероятно, пора, Вика, – сказал Васильев и оглядел Светозарова с искренним любопытством. – И вам, молодой человек неотразимой наружности, пора бы уже отпустить советскую студентку, которой вставать на лекцию в семь.

Краткое содержание Выбор Бондарев

Выбор

Проблему выбора, который встает перед человеком всю жизнь, писатель освещает на страницах романа. История начинается со Второй Мировой Войны и заканчивается рассуждениями советских интеллигентов 1970-х годов.

Герой книги занимается спортом, борьбой, закаливанием, воспитывает в себе свободолюбивого человека, чтобы не стать униженным другими. Когда началась война, Илья Рамзин был молод. Попал в артиллерийское училище, оттуда на фронт. Самые первые бои советские войска проигрывали, отступали. Попав в окружение, Илья старался вывести орудия, хотя бы по частям. Но глупые и недальновидные приказы командира погубили всю батарею. Обвинения в трусости подтолкнули Рамзинак отчаянным поступкам. Окруженный фашистами, Илья стреляет в командира, но сам застрелиться не успевает. Потом был плен. В лагере для военнопленных ему предлагали вступить в ряды Власовцев или в иностранный легион, он отказался. Его мучает совесть за прошлые поступки. Рамзин оказался не готов к клевете и оговорам, которые окружают его на войне и в плену. Застрелить своего командира – это подвиг в глазах фашистов.

Читайте также:  Анализ стихотворения На поле куликовом Блока

Прошло 30 лет с тех дней. Рамзин встречает своего одноклассника Васильева, художника, в Венеции. Все эти годы Илья считался пропавшим без вести. Мать его искала, Рамзин никому не писал, держался от русских подальше. Женился на немке, уже овдовел, сын жил в Мюнхене. Илье очень хочется увидеть мать.

Когда Рамзин приехал в СССР, мать встретила его холодно. Старушка считала его предателем. Илья не смог выдержать такой встречи. Вместо обретения душевного покоя Рамзин чувствует разочарование. Он больше ничего не хочет и решается на самоубийство.

В компании интеллигентов (Щеглова, Лопатина) Васильев рассуждает о выборе в нашей жизни, который предоставляется каждому, но не всякий делает верный шаг. Каждая ошибка остается болью в душе. Люди несовершенны, но поддаваться пессимизму тоже нельзя. Без реальных дел, без любви, плывя по течению, человек теряет смысл жизни. В любой ситуации нам дается право выбора. Даже на войне.

Сочинение по литературе на тему: Краткое содержание Выбор Бондарев

Другие сочинения:

Краткое содержание Горячий снег Бондарев Горячий снег Дивизию полковника Деева, в состав которой входила артиллерийская батарея под командованием лейтенанта Дроздовского, в числе многих других перебрасывали под Сталинград, где скапливались основные силы Советской Армии. В состав батареи входил взвод, которым командовал лейтенант Кузнецов. Дроздовский и Кузнецов Read More .

Краткое содержание Берег Бондарев Берег Известный писатель Вадим Никитин прилетает в Гамбург по приглашению фрау Герберт и узнает в ней девушку, которую любил во время войны… По ту сторону 47-летний знаменитый писатель Вадим Никитин и его друг Платон Самсонов, тоже писатель, но менее популярный, Read More .

Краткое содержание Батальоны просят огня Бондарев Батальоны просят огня Повесть Ю. Бондарева переносит нас во времена Великой Отечественной Войны в переломный ее момент 1943 года. Был дан приказ батальонам капитана Максимова и майора Бульбанюка создать видимость наступления советских войск к югу от города Днепров. Пока в Read More .

Краткое содержание Выбор Софи Стайрон Выбор Софи Нью-Йорк, Бруклин, 1947 г. Начинающий писатель Стинго, от лица которого строится повествование, вознамерился покорить литературную Америку. Однако пока ему похвастаться нечем. Работа рецензентом в довольно крупном издательстве оказывается непродолжительной, завязать полезные литературные знакомства не удается, да и деньги Read More .

Краткое содержание Выбор богов Саймак Выбор богов Основные события романа разворачиваются на Американском континенте в восьмом тысячелетии нашей эры. На Земле обитают немногочисленные племена индейцев, несколько тысяч роботов, созданных еще в начале третьего тысячелетия, и двое пожилых людей – Джейсон Уитни и его жена Марта. Read More .

Юрий Васильевич Бондарев “Горячий снег” Юрий Васильевич Бондарев родился 15 марта 1924 года в городе Орске. В годы Великой Отечественной войны писатель в качестве артиллериста прошел длинный путь от Сталинграда до Чехословакии. После войны с 1946 по 1951 год он учился в Литературном институте имени Read More .

Краткая биография Бондарев Юрий Васильевич Бондарев БОНДАРЕВ, ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ (р. 1924), русский писатель. Родился 15 марта 1924 в Орске в семье крестьянина – участника борьбы за установление советской власти на Урале, впоследствии юриста. Ранние годы жизни провел в Оренбужье, на Южном Урале, в Read More .

ПОДВИГ ЧЕЛОВЕКА НА ВОЙНЕ Ю. В. Бондарев Много бед претерпела русская земля. Древнюю Русь топтали “поганые полки половецкие” – и вставало войско Игорево за землю русскую, за веру христианскую. Не одно столетие длилось татаро-мон-гольское иго – и поднимались русские Пересветы и Осляби во главе с легендарным князем Read More .

Юрий Бондарев – Выбор

Юрий Бондарев – Выбор краткое содержание

Выбор читать онлайн бесплатно

После ухода гостей было пусто и тихо, еще горели в передней бра по бокам зеркала, еще не были погашены люстры в комнатах, мягко светил нежнейшей полутенью сиреневый купол торшера над тахтой, везде пахло сигаретным дымом, чужими духами; и было немного грустно оттого, что всюду сдвинутые с мест кресла, переполненные окурками пепельницы, обгорелые спички на ковре, неприбранные бокалы с торчащими из недопитых коктейлей соломинками и горы тарелок на кухне — все это напоминало хаос незаконченного и обидного разгрома в квартире.

Васильев, обессиленный бесконечными разговорами об искусстве, лестью и приятными улыбками, проводив до лифта последних гостей жены, с облегчением подвязал ее кухонный передник и принялся сверх меры старательно убирать посуду в столовой. Однако Мария умоляющими глазами остановила его («не надо сейчас…») и села на диван, обнимая себя за плечи, задумчиво отвернулась к окну, за которым густо синела февральская ночь.

— Слава богу, наконец-то, — сказала она. — Меня ноги уже не держат.

— Ты знаешь, сколько времени? — спросил он встревоженно. — Второй час… Ничего себе! Хорошо, что ты не открыла причину торжества. Конца и краю тостам до утра не было бы. Как это, Маша, — с днем ангела? Или с днем именин?

— Я очень устала, — проговорила она, закуривая, и улыбнулась ему вскользь. — Благодарю, милый… и не будем об этом. Это все несущественные детали и все не стоит того… Спокойной ночи! Я немного посижу одна. Иди спать, пожалуйста…

Он почувствовал неискренность ее слов, и это фамильярно-классическое «не стоит того», и это салонно-светское «благодарю, милый» как будто неприятно загородили ее, отдаляя в чуждую ей манерность, заметную в дни размолвок, прежде нечастых, которые сразу создавали головокружительную зыбкость качнувшегося моста.

— Да, Володя, иди, пожалуйста, иди же, — повторила Мария с усталой настойчивостью и, прислонив дымящуюся сигарету к краю пепельницы, налила себе красного вина. — Если ты хочешь мне что-то сказать серьезное о моих гостях, то сейчас говорить не надо — я не хочу…

— Я мало с кем знаком из твоих гостей, Маша.

— И может быть, поэтому ты был очень мил. Всех женщин очаровал.

Она отпила глоток; он увидел, как сдвинулось ее горло и осталась влажная красноватая полоска на ее губах, родственный и нежный вкус которых он так хорошо знал.

— Маша, о чем ты говоришь? Женщин? Очаровал? Этого я не уразумел.

— Я прошу тебя — давай помолчим…

Нет, он не помнил, чтобы раньше после ухода гостей она сидела вот так одна на диване, заложив ногу за ногу, рассеянно пила, в задумчивости затягивалась сигаретой, покачивая узким носком туфли, — еще четыре месяца назад он посчитал бы это за некую превеселую игру, предложенную ему (ради озорного развлечения) из какого-нибудь пошленького иностранного фильма, банального фарса, переведенного ею для закупочной комиссии на просмотре в главке, и готов был, как иногда бывало раньше, услышать ее смеющийся протяжный голос: «Ита-ак, мосье, мы проводили гостей. Ушли знаменитости! Какое облегчение! Что же мы будем делать? Ты уедешь в мастерскую? Или останешься со своей женой?» Он сейчас не ждал подобной фразы, а несколько озадаченно глядел на то, как Мария медлительно пригубливала бокал между затяжками сигаретой, но ему почему-то не хватало решимости удивиться этому ее желанию, похожему на каприз или вызов, поэтому он сказал с шутливой неуклюжестью:

— Ты не очень разгулялась, Маша? Ничего не случилось?

— Господи! — она опустила глаза, точно преодолевая боль, и он увидел ее ресницы, тяжелые от слез. — Неужели ты не понимаешь простых вещей — мне хочется побыть одной. Пойми меня, пожалуйста, я одна хочу отдохнуть от всего на свете…

— Прости, Маша, — сказал он виновато и вышел из комнаты.

Коридор и переднюю еще праздно озаряли бронзовые свечеобразные бра, легкомысленные и бессонные в тишине ночной квартиры, и возле телефонного столика серебристой пустотой отсвечивало пространство зеркала. Васильев мельком взглянул на свое нахмуренное, бледное от утомления лицо («Лучше всего — уехать мне сейчас в мастерскую…»), потом выключил свет, эту запоздалую электрическую иллюминацию близ зеркала, мгновенно ставшего таинственно-темным, и долго в передней надевал теплейший полутулуп, любимый им, в котором зимой ездил на натуру, долго возился с «молниями» меховых ботинок, раздумывая о позднем времени, когда ехать в мастерскую бессмысленно, но Мария молчала, не останавливала его, не выходила в переднюю, чтобы проводить до двери, подставить щеку для поцелуя, что было заведено между ними.

— Я пошел, Маша, — сказал он, стараясь говорить буднично и внушая себе, что ничего серьезного не произошло. — Я пройдусь по воздуху и подышу. Спокойной ночи!

— До свиданья, Володя, я утром позвоню, — отозвалась Мария из гостиной предупредительным, почти ласковым тоном, и он вышел на лестничную площадку, закрыл своим ключом дверь.

Ожидая лифт под желтой лампочкой на восьмом этаже спящего многоквартирного дома, он услышал сдавленный смех вперемежку с шепотом и покосился в сторону окна, где подле батареи (как бывало почасту) стояла парочка, заметил что-то знакомое в девичьей фигуре, и тут же явственно его окликнул удивленно-звучный голос дочери:

— Па-а, куда ты? И зачем ты?

Ему было не очень приятно видеть в этот час рядом с дочерью рослого, не первой молодости актера Светозарова, жгучего красавца, анекдотиста, выпивоху, любителя розыгрышей, дважды женатого и дважды разведенного, с манерами опереточного дамского угодника, и Васильев почувствовал колкий, оскорбительный холодок от наивной неопытности и чрезмерной неразборчивости дочери.

— Тебе, вероятно, пора, Вика, — сказал Васильев и оглядел Светозарова с искренним любопытством. — И вам, молодой человек неотразимой наружности, пора бы уже отпустить советскую студентку, которой вставать на лекцию в семь.

— Виктория, вы должны подчиниться старшим, — заговорил глубоким баритоном Светозаров, изображая благоразумную покорность. — Владимир Алексеевич, великодушно извините меня за непредвиденную полночность… Готов и в монастырь замаливать грехи, если бы адрес был хоть одного действующего. Негде покаяться.

— Пожалуйте вместо обители со мной в лифт. Я объясню, как поступить.

— Па-а, перестань! — возразила Виктория со смехом. — Начинаются советы и поучения! Анатолий рассказывает смешные истории, а я хохочу! Ты слышал о репетициях во МХАТе? О Массальском и Ершове? Нет? Как во время пьесы они подпрыгивали на сцене по сигналу «брэк»?

Ссылка на основную публикацию