Анализ стихотворения На смерть князя Мещерского Державина

Анализ оды Г.Р. Державина «На смерть князя Мещерского»

Тематически державинская ода сцепляла между собой два прямо противоположных начала: вечности и смерти. Для поэта они были не отвлеченными понятиями, – но явлениями бытия, касающимися каждого из его читателей. Человек является частью природы, и потому в масштабах мироздания он вечен, как вечна сама природа. Однако отдельное человеческое существование преходяще, кратковременно и конечно. И знатного, и ничтожного одинаково поджидает неизбежная смерть.

Радостное ощущение жизни и трагическое переживание смерти объединены в оде глубоким и страстным лирическим чувством. Оно имеет сюжетные контуры. Умер князь Мещерский, близкий знакомый поэта. Его смерть, мрачная и неумолимая, поразила тем больше, что вся жизнь князя, “сына роскоши и нег”, была “праздником красоты и довольства”. Драматизм кончины многократно усилен противопоставлением этих полюсов. Конфликтна развернутая в оде коллизия, конфликтна вся образная система произведения. И этот художественный конфликт, заложенный в основу структуры державинской оды, подводит читателя к мысли о противоречивой, не сводимой к единству диалектической сущности мироздания:

В оде – одиннадцать строф, по восемь строк в каждой строфе. И во всех одиннадцати содержится мотив противостояния жизни и смерти. Заявлено это противостояние на разных уровнях поэтики: образа, детали, синтаксической конструкции, ритмического звучания строк и т.д. Поясним мысль примерами. В оде много тропов (то есть поэтических иносказаний), которые чуть позже, в творчестве Жуковского и Батюшкова, обретут завершенную художественную форму оксюморона. Это один из самых сложных и выразительных тропов: когда в одном образе соединяются противоположные смыслы. Оксюмороны передают неоднозначность наших душевных состояний, чувств и переживаний. Они показывают противоречивость наших поступков, поведения и всей нашей жизни. Разработка и усовершенствование приема оксюморона вели в поэзии ко все большей психологической правдивости произведения. Читая державинскую оду, постоянно встречаешь подобные тропы:

Как раздвигается картина человеческого бытия в этих чеканных, почти афористических строках! Пока еще, правда, не найдем в них конкретных красочных деталей жизнеописания героя. Узнаем только, что он был “сыном роскоши”, что благополучие соединял с крепким здоровьем (“Утехи, радость и любовь / Где купно с здравием блистали”). И что смерть его была внезапной и потому тем больше поразила друзей. Но знаменательно уже и то, что в высоком одическом жанре поэт обратился не к важному историческому лицу, как предписывали нормы классицизма, а к простому смертному, своему знакомому. Белинский прокомментировал это поэтическое новшество: “Что же навело поэта на созерцание этой страшной картины жалкой участи всего сущего и человека в особенности? – Смерть знакомого ему лица. Кто же было это лицо – Потемкин, Суворов, Безбородко, Бецкий или другой кто из исторических действователей того времени? – Нет: то был – сын роскоши, прохлад и нег!” То был обычный, заурядный человек. Через судьбу обычного человека решился поэт осмыслить масштабную философскую тему: всеобщность и всевластность законов мироздания.

А вот образ Смерти выписан в этой оде красочно и детально. Он динамичен и развернут в произведении со впечатляющей последовательностью. В первой строфе: Смерть “скрежещет зубами” и “косою сечет дни человеческой жизни”. Во второй: “алчна Смерть глотает” “целые царства”, “без жалости разит” все вокруг. Следом идет прямо-таки космический размах образного рисунка:

Создавая именно этот образ, поэт нашел возможным проявить смелое новаторство: намеренно снижая величественный космический образ, он включил в его контуры зримую и насмешливую сценку-деталь. Усмехаясь, Смерть глядит на царей, “пышных богачей” и умников – “и… точит лезвие косы”.

При всей четкости деления на строфы, ода отличается плавностью повествования. Этому способствует целый ряд художественных приемов. Один из них, едва ли не впервые в русской поэзии так полно примененный Державиным, – прием “перетекаемости” одной строфы в другую, соседнюю. Достигалось это таким образом: мысль предыдущей строфы, сконцентрированная в последней ее строке, повторялась первой строчкой следующей строфы. А затем всей этой строфой мысль развивалась и усиливалась. Повторяющиеся мысль и образ называются лейтмотивом (немецкое слово Leitmotiv, что значит ведущий). Лейтмотивы скрепляют повествование, делают его последовательным и стройным. Покажем это на примерах.

Один из главных лейтмотивов державинской оды: Смерть взирает на все равнодушно и бесстрастно, потому что для нее все равны. Этот главный мотив стихотворения приходится как раз на его кульминационную срединную часть: конец шестой строфы. Именно здесь обнаруживаем строку: “И бледна Смерть на всех глядит”. Следующая, седьмая, строфа эту мысль подхватывает и многократно усиливает, развивая и конкретизируя:

Еще пример. Последняя строчка восьмой строфы заявляет новый лейтмотив: скоротечности человеческой жизни, пролетающей, словно сон. Мысль звучит так: “И весь, как сон, прошел твой век”. Девятая строфа подхватывает эту мысль и продолжает:

Читайте также другие темы главы VI:

Перейти к оглавлению книги Русская поэзия XVIII века

СТИХОТВОРЕНИЕ Г.Р. ДЕРЖАВИНА «НА СМЕРТЬ КНЯЗЯ МЕЩЕРСКОГО»: ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ОДНОГО СОЗВУЧИЯ

Одно из самых знаменитых стихотворений Державина неоднократно становилось предметом заинтересованного внимания и научного анализа. Как утверждает Я.К. Грот, автор лучшего и доныне издания Державина, «здесь в первый раз талант Державина обнаружился с замечательным блеском» (1) . На протяжении почти всего текста с неумолимой выразительностью неуклонно проводится мысль о торжестве и грозном владычестве Смерти (в каноническом – державинском – правописании, которое передает и Грот – хотя и не всегда, слово «Смерть» пишется с прописной буквы, тем самым обретая своего рода субъектность, исчезающую в современных массовых, да и научных изданиях Державина, где Смерть понижена в ранге, начинаясь с безличной строчной буквы).

Однако почему героем произведения о Смерти избран именно князь Мещерский? Объясняется это обычно так: Державин, «бывал на пышных пирах Мещерского и, вдруг услышав о его смерти, выразил свое впечатление в этой оде, посвященной другу умершего, Перфильеву» (1, 57). Но разве мало смертей довелось видеть Державину? В том числе и тех, кто слишком «любили роскошную жизнь и хлебосольство» (1, 57)? Разумеется, имеются и другие биографические же объяснения, в том числе, и весьма замысловатые, связанные с возможным масонством князя (2) .

Совершенно не исключая важности биографических сведений для интерпретации любого поэтического текста, в том числе, и этого (как [133] известно, сам Державин оставил интереснейшие «Объяснения на сочинения Державина относительно темных мест, в них содержащихся, собственных имен, иносказаний и двусмысленных речений, которых подлинная мысль автору токмо известна…»), предложим свой вариант разгадки, который вытекает исключительно из особенностей поэтики произведения.

Начиная с первой строки стихотворения (которое при первой публикации в «Санкт-Петербургском Вестнике» в сентябре 1779 г. именовалось одой) читатель оказывается в каком-то небывалом художественном мире, где совершенно особую семантику получают как будто обычные слова, образуя посредством своего соединения – в рамках строф и строк — целые звуковые комплексы: «Глагол времен! Металла звон!» (1, 54). В этом мире звенящее всепожирающее время, где царит Смерть, имеет собственный «страшный глас», свой «стон», издает какие-то скрежещущие звуки: «уже зубами Смерть скрежещет». Эти звуки завораживают и обессиливают лирическое «я»: «Зовет меня, зовет твой стон. / Зовет – и гробу приближает» (1, 54). Державин, ничуть не боясь повторов, в первой же строфе предлагает своему читателю определенное фонетическое сопровождение торжества Смерти. Доминируют шипящие, звенящие, свистящие звуки, при этом сам звуковой комплекс словно бы имеет какие-то странные – даже для лирического произведения – самостоятельные значения и смыслы, когда он – то в рамках строфы, а то и строки – пересиливает и одолевает прямую лексическую семантику отдельных словоформ.

Дело в том, что слово «Мещерский» самим набором звуков, как гласных, так и согласных, созвучно слову «Смерть» (то, что «Смерть» в стихотворении Державина имеет своего рода субъектность мы уже отмечали). Итак, вслушаемся: СМЕРть – МЕщЕРСкий. Ключевой набор звуков — СМР – является важнейшей частью и слова «Мещерский» (а шипящее «Щ» дублируется уже во второй строке первой строфы, соседствуя с другим шипящим – Ш: «Твой страШный глас меня смуЩает»; таким образом и согласная Щ также не является нейтральной – по отношению к Смерти, обретая вполне определенные коннотации: «Уже зубами Смерть скрежещет»). Иными словами, «глас» Смерти уже изначательно присутствует в имени (фамилии) князя Мещерского, гнездится в ней, что создает ощущение не только общей человеческой обреченности, но и – поэтическим звуковым комплексом — неизбежности ее не абстрактно, «вообще», а именно для князя Мещерского.

Память смертная является необходимым фоном для повседневной жизни любого православного человека. Очевидно, именно поэтому [134] архиепископ Филарет в «Черниговских Епархиальных Известиях» 1866 г. с укоризной отметив – «…в прекрасных стихах на смерть высказывается и дух сомнения языческого Где душа умершего? Поэт не знает: это жаль» — в целом о державинской «оде» отозвался вполне благосклонно: «… лучшая песнь Державина. Здесь мысль о неизбежной смерти, поражающей монарха и узника, пышного богача и мечтательного искателя славы, в громозвучном стихе (как точно сформулировано! – И.Е.) доведена до изумительной силы для каждого; это – песнь потрясающая».

«Двери вечности», о которых упоминается в десятой строфе произведения, находятся по ту сторону земной жизни, это, пожалуй, единственное, что о них знает наверняка поэт. Отсюда и достаточно мрачное семантическое окружение этой самой «вечности» в финале той же десятой строфы:

«Подите, счастья, прочь, возможны!

Вы все пременны здесь и ложны!

Я в дверях вечности стою» (1, 56).

Такого рода художественное завершение представляется вполне органичным и вытекающим не только из совокупного содержания предшествующих строф, но и является своего рода финальным освобождением от зловещего смертного скрежетания, о котором фонетически напоминает рифма «возмоЖны/лоЖны» в строках, предшествующих «вечности».

Однако завершается произведение все-таки не изображением «я» в пороговой ситуации «в дверях вечности», а отдельной одиннадцатой строфой. В ней появляется еще одна — вполне биографическая, как и Мещерский, фигура:

Читайте также:  Анализ стихотворения Русские девушки Державина

«Сей день, иль завтра умереть,

Перфильев! должно нам конечно:

Почто ж терзаться и скорбеть,

Что смертный друг твой жил не вечно?

Жизнь есть Небес мгновенный дар;

Устрой ее себе к покою,

И с чистою твоей душою

Благословляй судеб удар» (1, 56).

Представляется, что такое – вполне риторическое (и, вместе с тем, едва ли не более «античное», нежели христианское) художественное завершение, находится в русле особой «встречи» европейского ratio и русской православной традиции (3) . Автор в этой строфе пытается успокоить – после какофонии смертного ужаса и хаоса, передаваемого в [135] том числе и звуковым комплексом текста, не только Перфильева (о котором практически ничего неизвестно как нынешнему читателю, так и уже современникам Державина), сколько самого себя. Ведь в «дверях вечности» непосредственно перед одиннадцатой строфой стоит не Перфильев, а именно лирическое «я».

Однако же есть что-то слишком обманчиво успокоительное в этом риторическом завершении. В конце концов, хотя и утверждается:

«Сей день иль завтра умереть,

Перфильев! должно нам конечно:

Почто ж терзаться и скорбеть…» (1, 56),

но ведь во всех десяти предыдущих строфах автор только и делает, что именно терзается и скорбит – и заставляет «терзаться и скорбеть» своего читателя… Да и отнюдь не безразлично для человека умереть «завтра» или же «сей день», как себя самого ни успокаивай философией античных стоиков… И для Порфильева, по-видимому, так же, как и Державина, потрясенного смертью своего «друга» Мещерского, — сына «роскоши, прохлад и нег» — имеет все-таки некоторую существенную разницу умер ли он оттого лишь, что так и полагается («должно») «смертному», либо же Смерть именно похитила не чью-то, какого-то имярек, а как раз его «жизнь внезапу» (1, 54) – не «завтра», а как раз «сей день».

Те риторические призывы, которые мог бы адресовать Перфильеву не русский поэт Державин, живший в православной стране России, а какой-нибудь античный стоик, рассуждая о жизни («Устрой ее себе к покою»), хотя и вполне, так сказать, убедительны, но как-то уж слишком абстрактны, слишком общи, слишком даже ходульны, чтобы им вполне поверить, а главное же следовать: особенно после предшествующих десяти громокипящих державинских строф. Конечно, можно уловить и некоторый отпечаток христианского культурного поля в финальном: «Благословляй судеб удар» (сравним державинский вариант этой же строки, — «Наградой чти судеб удар» (56): признаемся, что окончательный вариант хотя бы отсылкой к благословению все-таки ближе православной традиции, особенно, если вспомнить, что Перфильев предстоит неизбежному «с чистою своей душою», а значит, обладает должным христианским смирением). Но и последняя строка, где финальное «судеб удар» слишком уж напоминает начальное «металла звон», а значит весь тот звуковой комплекс, о котором мы уже рассуждали, слишком сама противится холодной и нарочитой риторике, дабы читателю вполне удовлетвориться ею. Нельзя, никак нельзя совершенно успокоиться, словно бы забыв о том, что Смерть изначально гнездится – прямо-таки на молекулярном [136] (фонетическом) уровне — как в несчастном князе Мещерском, так и в каждом из нас, как ее не заговаривай «правильными» силлогизмами…

И хотелось бы, очень хотелось «соединить» русским людям XVIII века антично-европейское ratio и православную традицию воедино, но какой-то явный зазор оставался – и мы его отчетливо чувствуем в этой оппозиции одиннадцатой строки и всего остального произведения. Должно было пройти пять лет, чтобы в одиннадцатой строфе державинской оды «Богъ» был представлен совершенно иной тип художественного завершения (4) , разрешающий и все недомолвки, отмеченные нами здесь.

  1. См.: Державин Г.Р. Сочинения. 2 академическое изд. Т. 1. СПб., 1868. С. 57. Далее державинский текст цитируется по этому изданию. Страницы указываются в скобках. Скобки после цитаты означают также, что мы цитируем приводимый источник по комментариям Я. Грота к академическому изданию.
  2. См.: Аптекман М. Державин и масоны (постановка вопроса) // Gavriil Derzhavin (1743-1816) / Ed. Etkind E.; Elnitsky S. Northfield; Vermont, 1995. С. 23-28.
  3. См.: Есаулов И.А. Словесность русского XVIII века: Между ratio Просвещения и православной традицией // Проблемы исторической поэтики. 2013. Вып. 11. С. 7-26.
  4. См.: Есаулов И.А. Ода Г.Р. «Богъ»: новое понимание // Проблемы исторической поэтики. Петрозаводск, 2016. Вып. 14.

Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 15-04-00212. [137]

3 комментария

Впечатление, что имя Перфильева случайно. Но, по-моему. всё произведение — убеждение именно Перфильева (и себя). И, кстати, родовое поместье Перфильева находилось в Костромской губернии, Чухломском уезде, сельцо Введенское. Село сейчас живо. Рядом — известный Асташевский терем, возрождённый талантливым либералом Андреем Павличенковым.

Настоящие развернутые стихотворения в прозе – Ваши державинские статьи, Иван Андреевич! Особенно меня поразила загадка созвучья… и не удержалась, чтобы не пофантазировать на тему, а заодно подчеркнуть символическую созвучность МещеРСКому и еще одного слова:

тс! Смерть скрежещет – и
Мещерский –
мертв.
не блещет боле
ни умом, ни одеяньем.
и все мы смертные, все праха достоянье.
и все –
умрем.
однажды тлен поглотит и скрижали,
что глас поэта и глагол времен связали.
не правда ли?

а вот и нет.
и пораженный тем поэт
чрез смерти бездну путь нам кажет
в пространство, где косы нет даже,
где чудотворство и спасенье –
и светозарность Воскресенья!

С наступающим Вас Новым годом и Рождеством, Иван Андреевич!
Радости, сил, здоровья, трудов и отдохновенья! И новых статей, книг, лекций, передач, блоговских заметок, докладов…

Вот это да! Спасибо! И ведь действительно! Здорово! В дни сомнений, в дни тягостных раздумий о том, не прикрыть ли мне, наконец, этот «проект», т.е. портал, вдруг сочувствие даётся… И крайне интересное филологическое «продолжение»! Еще день подумаю, а завтра-послезавтра решу судьбу! С наступающими праздниками Вас!

«На смерть князя Мещерского» Г. Державин

Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает,
Зовет меня, зовет твой стон,
Зовет — и к гробу приближает.
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет,
Как молнией, косою блещет
И дни мои, как злак, сечет.

Ничто от роковых кохтей,
Никая тварь не убегает:
Монарх и узник — снедь червей,
Гробницы злость стихий снедает;
Зияет время славу стерть:
Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
Глотает царства алчна смерть.

Скользим мы бездны на краю,
В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою,
На то, чтоб умереть, родимся.
Без жалости все смерть разит:
И звезды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
И всем мирам она грозит.

Не мнит лишь смертный умирать
И быть себя он вечным чает;
Приходит смерть к нему, как тать,
И жизнь внезапу похищает.
Увы! где меньше страха нам,
Там может смерть постичь скорее;
Ее и громы не быстрее
Слетают к гордым вышинам.

Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерский! ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег,
К брегам ты мертвых удалился;
Здесь персть твоя, а духа нет.
Где ж он? — Он там.- Где там? — Не знаем.
Мы только плачем и взываем:
«О, горе нам, рожденным в свет!»

Утехи, радость и любовь
Где купно с здравием блистали,
У всех там цепенеет кровь
И дух мятется от печали.
Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики,
И бледна смерть на всех глядит.

Глядит на всех — и на царей,
Кому в державу тесны миры;
Глядит на пышных богачей,
Что в злате и сребре кумиры;
Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны
И точит лезвие косы.

Смерть, трепет естества и страх!
Мы — гордость, с бедностью совместна;
Сегодня бог, а завтра прах;
Сегодня льстит надежда лестна,
А завтра: где ты, человек?
Едва часы протечь успели,
Хаоса в бездну улетели,
И весь, как сон, прошел твой век.

Как сон, как сладкая мечта,
Исчезла и моя уж младость;
Не сильно нежит красота,
Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен;
Желанием честей размучен,
Зовет, я слышу, славы шум.

Но так и мужество пройдет
И вместе к славе с ним стремленье;
Богатств стяжание минет,
И в сердце всех страстей волненье
Прейдет, прейдет в чреду свою.
Подите счастьи прочь возможны,
Вы все пременны здесь и ложны:
Я в дверях вечности стою.

Сей день иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам конечно, —
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар.

Анализ стихотворения Державина «На смерть князя Мещерского»

Удивительно, как одни и те же по сути события вызывают разные чувства у тех, кто их наблюдает. В 1800 году Гавриил Романович Державин, ставший свидетелем смерти своего товарища А. С. Суворова, написал торжественную оду «Снигирь», в которой отразилось восхищение личностью генералиссимуса. В 1779 году поэт присутствовал на похоронах другого близкого человека – князя А. И. Мещерского. Однако стихотворение «На смерть князя Мещерского» имеет совершенно другое настроение.

Это произведение можно назвать философским рассуждением о судьбе человека, ведь именно такие мысли вызвала у поэта кончина приятеля. Главная героиня этого глубокого по смыслу стихотворения – смерть во всей своей неминуемой величественности. Не о друге вспоминает автор, непосредственно к князю он обращается всего один раз:
Куда, Мещерской! ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег…

Больше поэта волнует то, что этой участи не избежать никому.

Читайте также:  Анализ стихотворения Русская песня (Соловей мой, соловей…) Дельвига

Смерть предстаёт в самых грозных и мрачных красках. Поэт олицетворяет это явление, придавая ему поведение и черты живого существа. Смерть совершает различные действия: она «зубами скрежещет», «на всех глядит», «точит лезвие косы».

Суровость произведения поддерживается с помощью метафор: бой часов – «глагол времён», старение – «двери вечности» и др.

Зловещий образ смерти поэт рисует с помощью эпитетов. Героиня обладает «страшным гласом», тусклой кожей («бледна смерть») и острыми когтями. Она жадная – «глотает царства алчна смерть». Поэт подразумевает, что не только люди поодиночке сталкиваются с печальным концом, но и население целых стран порой выкашивают эпидемии или войны. В представлении поэта смерть совершенно равнодушна, она одинаково безучастна к красоте, молодости, бедности, роскоши, власти или беспомощности:
Глядит на всех — и на царей,

Глядит на пышных богачей,

Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны…

Здесь автор применяет приём анафора, который подчёркивает впечатление равенства всего в глазах смерти.
Этот способ поэт использует ещё раз, чтобы показать, что в близости смерти и ему становятся безразличны удовольствия молодости:
Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен…

У стихотворения эффектная строгая композиция, что делает его похожим на непререкаемое наставление. Каждая строфа состоит из двух четверостиший, одно из которых имеет перекрёстную рифму, а второе – кольцевую.

Всё стихотворение пронизано идеей: смерть неотвратима. Люди склонны не беспокоиться о будущем, стремиться к мелким наслаждениям. Но когда они сталкиваются с неизбежностью, то начинают скорбеть об упущенных возможностях. Поэт призывает не терзаться сожалениями, а принимать всё, что даёт судьба:
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой её себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар.

Анализ стихотворения На смерть князя Мещерского Державина

Анализ оды Державина «НА СМЕРТЬ КНЯЗЯ МЕЩЕРСКОГО»

Ода Державина «НА СМЕРТЬ КНЯЗЯ МЕЩЕРСКОГО»

Ода написана в связи с получением известия о внезапной кончине князя А. И. Мещерского в 1779 году. Князь был очень богат, любил давать пышные пиры, на которых бывал и Державин.

Ода начинается словами «Глагол времен, металла звон». Что это?

Глагол времен, металла звон – бой часов, олицетворяющих неизбежный ход времени.

Твой страшный глас меня смущает;

Зовет меня, зовет твой стон,

Зовет — и к гробу приближает.

Едва увидел я сей свет,

Уже зубами смерть скрежещет,

Как молнией, косою блещет,

И дни мои, как злак, сечет.

Когда я читала это в юности, мне эти звучные строки казались пустым звоном. О чем он? Страшный глас смерти? Молодая девушка по определению не будет думать об этом.

Сейчас, по прошествии многих лет, тема эта стала мне ближе.

А Державину в это время было 36 лет.

Образ смерти, скрежещущей зубами, и косою секущей дни жизни. Красиво! Волнующе! И чуть-чуть жутко.

Где-то я прочитала про эти гулкие и звенящие строки, как будто воспроизводящие звон маятника, отмеряющего безвозвратно уходящее время, и захотелось перечитать эту оду.

Многое можно вернуть, но только не отмеренное нам время. Уходит безвозвратно, оставляя после себя чувство, что мало сделано, мало прочувствовано, понято, испытано.

А Державин смотрит на это гораздо шире!

Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
Глотает царства алчна смерть.

Какой красивый образ утекающих в вечность дней и лет!

В которую стремглав свалимся;

Приемлем с жизнью смерть свою,

На то, чтоб умереть, родимся.

Опять красивейший образ, написанный эмоциональным, страстным языком. Получая в подарок жизнь, мы вместе с ней получаем в подарок и будущую смерть.

И звезды ею сокрушатся,

И солнцы ею потушатся,

И всем мирам она грозит.

Мой ум всё время сводит мысли ко мне любимой. Насколько шире смотрит на смерть Державин.

Не мнит лишь смертный умирать

И быть себя он вечным чает;

Приходит смерть к нему, как тать,

И жизнь внезапу похищает.

Занятые суетными делами, мы действительно очень мало думаем о смерти, как будто бы жизнь будет длиться вечно. Для чего мы живём? Что оставим после себя? Эти мысли даже в преклонные годы в круговерти дел и забот редко приходят нам в голову.

И бледна смерть на всех глядит.

Глядит на всех — и на царей,

Кому в державу тесны миры;

Глядит на пышных богачей,

Что в злате и сребре кумиры;

Глядит на прелесть и красы,

Глядит на разум возвышенный,

Глядит на силы дерзновенны

И точит лезвие косы.

Ни власть, ни богатство, ни красота, ни ум, ни энергия не смогут остановить смерть. Смотрит смерти на нашу суету и «точит лезвие косы». Вот она неожиданно настигла князя Мещерского…

Сегодня льстит надежда лестна,

А завтра: где ты, человек?

Как пыжатся президенты, олигархи и т. д. А конец такой же, как у всех. Ни богатство, ни власть не остановят смерть.

Я специально перевожу на нормальный язык, чтобы подчеркнуть звучание строк и красоту образов Державина.

Хаоса в бездну улетели,

И весь, как сон, прошел твой век.

Многие перед смертью говорят, что жизнь прошла как сон. Как же надо жить, чтобы в конце жизни не было этого чувства?

И потрясающий вывод в конце, прямо как эзотерической книге.

Жизнь есть небес мгновенный дар;

Гавриил Державин — Глагол времен! металла звон ( На смерть князя Мещерского )

Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает;
Зовет меня, зовет твой стон,
№ 4 Зовет — и к гробу приближает.
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет,
Как молнией косою блещет,
№ 8 И дни мои, как злак, сечет.

Ничто от роковых когтей,
Никая тварь не убегает;
Монарх и узник — снедь червей,
№ 12 Гробницы злость стихий снедает;
Зияет время славу стерть:
Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
№ 16 Глотает царства алчна смерть.

Скользим мы бездны на краю,
В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою,
№ 20 На то, чтоб умереть, родимся.
Без жалости все смерть разит:
И звезды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
№ 24 И всем мирам она грозит.

Не мнит лишь смертный умирать
И быть себя он вечным чает;
Приходит смерть к нему, как тать,
№ 28 И жизнь внезапу похищает.
Увы! где меньше страха нам,
Там может смерть постичь скорее;
Ее и громы не быстрее
№ 32 Слетают к гордым вышинам.

Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерской! ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег,
№ 36 К брегам ты мертвых удалился;
Здесь персть твоя, а духа нет.
Где ж он? — Он там. — Где там? — Не знаем
Мы только плачем и взываем:
№ 40 «О, горе нам, рожденным в свет!»

Утехи, радость и любовь
Где купно с здравием блистали,
У всех там цепенеет кровь
№ 44 И дух мятется от печали.
Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики,
№ 48 И бледна смерть на всех глядит.

Глядит на всех — и на царей,
Кому в державу тесны миры;
Глядит на пышных богачей,
№ 52 Что в злате и сребре кумиры;
Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны
№ 56 И точит лезвие косы.

Смерть, трепет естества и страх!
Мы — гордость с бедностью совместна;
Сегодня бог, а завтра прах;
№ 60 Сегодня льстит надежда лестна,
А завтра: где ты, человек?
Едва часы протечь успели,
Хаоса в бездну улетели,
№ 64 И весь, как сон, прошел твой век.

Как сон, как сладкая мечта,
Исчезла и моя уж младость;
Не сильно нежит красота,
№ 68 Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен;
Желанием честей размучен,
№ 72 Зовет, я слышу, славы шум.

Но так и мужество пройдет
И вместе к славе с ним стремленье;
Богатств стяжание минет,
№ 76 И в сердце всех страстей волненье
Прейдет, прейдет в чреду свою.
Подите счастьи прочь возможны,
Вы все премены здесь и ложны:
№ 80 Я в дверях вечности стою.

Сей день, иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам конечно, —
Почто ж терзаться и скорбеть,
№ 84 Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою
И с чистою твоей душою
№ 88 Благословляй судеб удар.

Glagol vremen! metalla zvon!
Tvoy strashny glas menya smushchayet;
Zovet menya, zovet tvoy ston,
Zovet — i k grobu priblizhayet.
Yedva uvidel ya sey svet,
Uzhe zubami smert skrezheshchet,
Kak molniyey kosoyu bleshchet,
I dni moi, kak zlak, sechet.

Nichto ot rokovykh kogtey,
Nikaya tvar ne ubegayet;
Monarkh i uznik — sned chervey,
Grobnitsy zlost stikhy snedayet;
Ziaet vremya slavu stert:
Kak v more lyutsya bystry vody,
Tak v vechnost lyutsya dni i gody;
Glotayet tsarstva alchna smert.

Skolzim my bezdny na krayu,
V kotoruyu stremglav svalimsya;
Priyemlem s zhiznyu smert svoyu,
Na to, chtob umeret, rodimsya.
Bez zhalosti vse smert razit:
I zvezdy yeyu sokrushatsya,
I solntsy yeyu potushatsya,
I vsem miram ona grozit.

Ne mnit lish smertny umirat
I byt sebya on vechnym chayet;
Prikhodit smert k nemu, kak tat,
I zhizn vnezapu pokhishchayet.
Uvy! gde menshe strakha nam,
Tam mozhet smert postich skoreye;
Yee i gromy ne bystreye
Sletayut k gordym vyshinam.

Syn roskoshi, prokhlad i neg,
Kuda, Meshcherskoy! ty sokrylsya?
Ostavil ty sey zhizni breg,
K bregam ty mertvykh udalilsya;
Zdes perst tvoya, a dukha net.
Gde zh on? — On tam. — Gde tam? — Ne znayem
My tolko plachem i vzyvayem:
«O, gore nam, rozhdennym v svet!»

Utekhi, radost i lyubov
Gde kupno s zdraviyem blistali,
U vsekh tam tsepeneyet krov
I dukh myatetsya ot pechali.
Gde stol byl yastv, tam grob stoit;
Gde pirshestv razdavalis liki,
Nadgrobnye tam voyut kliki,
I bledna smert na vsekh glyadit.

Glyadit na vsekh — i na tsarey,
Komu v derzhavu tesny miry;
Glyadit na pyshnykh bogachey,
Chto v zlate i srebre kumiry;
Glyadit na prelest i krasy,
Glyadit na razum vozvyshenny,
Glyadit na sily derznovenny
I tochit lezviye kosy.

Smert, trepet yestestva i strakh!
My — gordost s bednostyu sovmestna;
Segodnya bog, a zavtra prakh;
Segodnya lstit nadezhda lestna,
A zavtra: gde ty, chelovek?
Yedva chasy protech uspeli,
Khaosa v bezdnu uleteli,
I ves, kak son, proshel tvoy vek.

Kak son, kak sladkaya mechta,
Ischezla i moya uzh mladost;
Ne silno nezhit krasota,
Ne stolko voskhishchayet radost,
Ne stolko legkomyslen um,
Ne stolko ya blagopoluchen;
Zhelaniyem chestey razmuchen,
Zovet, ya slyshu, slavy shum.

No tak i muzhestvo proydet
I vmeste k slave s nim stremlenye;
Bogatstv styazhaniye minet,
I v serdtse vsekh strastey volnenye
Preydet, preydet v chredu svoyu.
Podite schastyi proch vozmozhny,
Vy vse premeny zdes i lozhny:
Ya v dveryakh vechnosti stoyu.

Sey den, il zavtra umeret,
Perfilyev! dolzhno nam konechno, —
Pochto zh terzatsya i skorbet,
Chto smertny drug tvoy zhil ne vechno?
Zhizn yest nebes mgnovenny dar;
Ustroy yee sebe k pokoyu
I s chistoyu tvoyey dushoyu
Blagoslovlyay sudeb udar.

Na smert knyazya Meshcherskogo

Ukfujk dhtvty! vtnfkkf pdjy!
Ndjq cnhfiysq ukfc vtyz cveoftn;
Pjdtn vtyz, pjdtn ndjq cnjy,
Pjdtn — b r uhj,e ghb,kb;ftn/
Tldf edbltk z ctq cdtn,
E;t pe,fvb cvthnm crht;totn,
Rfr vjkybtq rjcj/ ,ktotn,
B lyb vjb, rfr pkfr, ctxtn/

Ybxnj jn hjrjds[ rjuntq,
Ybrfz ndfhm yt e,tuftn;
Vjyfh[ b epybr — cytlm xthdtq,
Uhj,ybws pkjcnm cnb[bq cytlftn;
Pbztn dhtvz ckfde cnthnm:
Rfr d vjht km/ncz ,scnhs djls,
Nfr d dtxyjcnm km/ncz lyb b ujls;
Ukjnftn wfhcndf fkxyf cvthnm/

Crjkmpbv vs ,tplys yf rhf/,
D rjnjhe/ cnhtvukfd cdfkbvcz;
Ghbtvktv c ;bpym/ cvthnm cdj/,
Yf nj, xnj, evthtnm, hjlbvcz/
,tp ;fkjcnb dct cvthnm hfpbn:
B pdtpls t/ cjrheifncz,
B cjkyws t/ gjneifncz,
B dctv vbhfv jyf uhjpbn/

Yt vybn kbim cvthnysq evbhfnm
B ,snm ct,z jy dtxysv xftn;
Ghb[jlbn cvthnm r ytve, rfr nfnm,
B ;bpym dytpfge gj[boftn/
Eds! ult vtymit cnhf[f yfv,
Nfv vj;tn cvthnm gjcnbxm crjhtt;
Tt b uhjvs yt ,scnhtt
Cktnf/n r ujhlsv dsibyfv/

Csy hjcrjib, ghj[kfl b ytu,
Relf, Vtothcrjq! ns cjrhskcz?
Jcnfdbk ns ctq ;bpyb ,htu,
R ,htufv ns vthnds[ elfkbkcz;
Pltcm gthcnm ndjz, f le[f ytn/
Ult ; jy? — Jy nfv/ — Ult nfv? — Yt pyftv
Vs njkmrj gkfxtv b dpsdftv:
«J, ujht yfv, hj;ltyysv d cdtn!»

Ent[b, hfljcnm b k/,jdm
Ult regyj c plhfdbtv ,kbcnfkb,
E dct[ nfv wtgtyttn rhjdm
B le[ vzntncz jn gtxfkb/
Ult cnjk ,sk zcnd, nfv uhj, cnjbn;
Ult gbhitcnd hfplfdfkbcm kbrb,
Yfluhj,yst nfv dj/n rkbrb,
B ,ktlyf cvthnm yf dct[ ukzlbn/

Ukzlbn yf dct[ — b yf wfhtq,
Rjve d lth;fde ntcys vbhs;
Ukzlbn yf gsiys[ ,jufxtq,
Xnj d pkfnt b cht,ht revbhs;
Ukzlbn yf ghtktcnm b rhfcs,
Ukzlbn yf hfpev djpdsityysq,
Ukzlbn yf cbks lthpyjdtyys
B njxbn ktpdbt rjcs/

Cvthnm, nhtgtn tcntcndf b cnhf[!
Vs — ujhljcnm c ,tlyjcnm/ cjdvtcnyf;
Ctujlyz ,ju, f pfdnhf ghf[;
Ctujlyz kmcnbn yflt;lf ktcnyf,
F pfdnhf: ult ns, xtkjdtr?
Tldf xfcs ghjntxm ecgtkb,
[fjcf d ,tplye ektntkb,
B dtcm, rfr cjy, ghjitk ndjq dtr/

Rfr cjy, rfr ckflrfz vtxnf,
Bcxtpkf b vjz e; vkfljcnm;
Yt cbkmyj yt;bn rhfcjnf,
Yt cnjkmrj djc[boftn hfljcnm,
Yt cnjkmrj kturjvsckty ev,
Yt cnjkmrj z ,kfujgjkexty;
;tkfybtv xtcntq hfpvexty,
Pjdtn, z cksie, ckfds iev/

Yj nfr b ve;tcndj ghjqltn
B dvtcnt r ckfdt c ybv cnhtvktymt;
,jufncnd cnz;fybt vbytn,
B d cthlwt dct[ cnhfcntq djkytymt
Ghtqltn, ghtqltn d xhtle cdj//
Gjlbnt cxfcnmb ghjxm djpvj;ys,
Ds dct ghtvtys pltcm b kj;ys:
Z d ldthz[ dtxyjcnb cnj//

Ctq ltym, bkm pfdnhf evthtnm,
Gthabkmtd! ljk;yj yfv rjytxyj, —
Gjxnj ; nthpfnmcz b crjh,tnm,
Xnj cvthnysq lheu ndjq ;bk yt dtxyj?
;bpym tcnm yt,tc vuyjdtyysq lfh;
Ecnhjq tt ct,t r gjrj/
B c xbcnj/ ndjtq leij/
,kfujckjdkzq celt, elfh/

Гавриил Державин — На смерть князя Мещерского: Стих

Глагол времен! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает,
Зовет меня, зовет твой стон,
Зовет — и к гробу приближает.
Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет,
Как молнией, косою блещет
И дни мои, как злак, сечет.

Ничто от роковых кохтей,
Никая тварь не убегает:
Монарх и узник — снедь червей,
Гробницы злость стихий снедает;
Зияет время славу стерть:
Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
Глотает царства алчна смерть.

Скользим мы бездны на краю,
В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою,
На то, чтоб умереть, родимся.
Без жалости все смерть разит:
И звезды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
И всем мирам она грозит.

Не мнит лишь смертный умирать
И быть себя он вечным чает;
Приходит смерть к нему, как тать,
И жизнь внезапу похищает.
Увы! где меньше страха нам,
Там может смерть постичь скорее;
Ее и громы не быстрее
Слетают к гордым вышинам.

Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерский! ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег,
К брегам ты мертвых удалился;
Здесь персть твоя, а духа нет.
Где ж он? — Он там.- Где там? — Не знаем.
Мы только плачем и взываем:
«О, горе нам, рожденным в свет!»

Утехи, радость и любовь
Где купно с здравием блистали,
У всех там цепенеет кровь
И дух мятется от печали.
Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики,
И бледна смерть на всех глядит.

Глядит на всех — и на царей,
Кому в державу тесны миры;
Глядит на пышных богачей,
Что в злате и сребре кумиры;
Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны
И точит лезвие косы.

Смерть, трепет естества и страх!
Мы — гордость, с бедностью совместна;
Сегодня бог, а завтра прах;
Сегодня льстит надежда лестна,
А завтра: где ты, человек?
Едва часы протечь успели,
Хаоса в бездну улетели,
И весь, как сон, прошел твой век.

Как сон, как сладкая мечта,
Исчезла и моя уж младость;
Не сильно нежит красота,
Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен;
Желанием честей размучен,
Зовет, я слышу, славы шум.

Но так и мужество пройдет
И вместе к славе с ним стремленье;
Богатств стяжание минет,
И в сердце всех страстей волненье
Прейдет, прейдет в чреду свою.
Подите счастьи прочь возможны,
Вы все пременны здесь и ложны:
Я в дверях вечности стою.

Сей день иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам конечно,-
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?
Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой ее себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар.

Анализ стихотворения «На смерть князя Мещерского» Державина

Гаврила Романович Державин — цвет русского классицизма, учитель и образец для поэтов следующего за ним поколения. В стихотворении «На смерть князя Мещерского» он рассуждает в духе той эпохи о бренности человеческой жизни.

Стихотворение написано в 1779 году. Его автору исполнилось 36 лет. Всю жизнь он занимал важные государственные посты, но творчество все же не оставлял. К этому времени он уже был статским советником, заседал в Правительствующем сенате, а в 1802 году и вовсе стал министром. По жанру — ода на кончину, по размеру — четырехстопный ямб с перекрестной и кольцевой рифмовкой, 11 строф. Рифмы открытые и закрытые. Лирический герой — сам автор. Поводом послужила внезапная смерть в 48 лет князя Александра Мещерского. Друзьями они не были, но Г. Державин не раз принимал участие в в пирах и балах этого вельможи. Притихшие пирующие словно встают из-за изобильного стола, потеряв аппетит и здоровую веселость. Восклицания, вопросы, пессимистическая интонация сразу бросаются в глаза: увы! Куда, Мещерский! ты сокрылся? Смерть, трепет естества и страх! Сегодня бог, а завтра прах.

Поэт рассуждает не как христианин, а как воспитанник эпохи Просвещения, эдакий вольнодумец, которого окатили ушатом холодной воды. Впрочем, переиначенная цитата из Библии здесь есть: приходит смерть к нему, как тать, и жизнь внезапу похищает. Тать — значит «вор». Есть параллели и с библейской книгой Екклесиаста с известным выражением из нее, что все — суета сует. «Где там? -Не знаем». Похоже, Г. Державин не уверен в благополучной посмертной участи князя. А может он и вовсе отрицает посмертную жизнь души? «Где стол был яств — там гроб стоит» и «жизнь есть небес мгновенный дар» — два самых известных афоризма из этого стиха. «К брегам ты мертвых удалился» — явный намек на античные представления о смерти.

С. Перфильев — многолетний друг покойного князя, видимо, тоже пораженный этой неожиданной и потому грозной — для еще остающихся жить — кончиной. «Покой» и «чистая душа» — вот рецепт поэта для тех, кто желает мужественно встретить смерть в любую минуту. Повторы усиливают смятение: глядит, сегодня, не столько, зовет. Сравнение: как сон, как мечта. Образ смерти поэт одушевляет и зловещей метафорой возвышает над всякой жизнью — человека ли, звезды.

В поэзии Г. Державина жанр оды занимает почетное первое место. Однако произведение «На смерть князя Мещерского» стоит в его творчестве особняком, ведь это ода на кончину.

Читайте также:  Анализ стихотворения Державина Река времен в своем стремленьи 7 класс
Ссылка на основную публикацию