Серапионовы братья – краткое содержание сборника Гофмана

Эрнест Гофман и Серапионовы Братья

В СССР я читал сборник повестей Гофмана из серии «Классики и соврменники», может быть, помните, была такие книжки в мягком переплете. Помнится, туда входила повесть «Золотой Горшок» о приключениях студента Ансельма и «Крошка Цахес». Очень мне нравилось и частенько перелистывал я эти милые сказки!

Эрнест Гофман – книга 1981 г.

А сейчас почитываю гофмановские «Серапионовы братья». Это такой сборник фантастических и житейских новелл, что-то вроде «1000 и 1 ночь», только от мужского лица. Жанр весьма популярный для начала 19 века, времени расцвета романтизма и высоких страстей. Здесь вам и мистика, и вампиры, и всякая другая сказочная нечисть :).

Между прочим, «Серапионовы братья» считались в свое время практически «культовой литературой», как сейчас принято говорить. На них вырос весь серебряный русский век. В 20-х годах существовал одноименный кружок русских революционных литераторов — Зощенко, Замятин, Федин, Каверин и другие. Оттуда родом и знаменитый «Щелкунчик».

Список произведений из «Серапионовых братьев» (Взято с Фантлаб):

  1. Предисловие / Vorwort (1819) [предисловие к сборнику «Серапионовы братья»]
  2. Отшельник Серапион / Der Einsiedler Serapion (1819)
  3. Советник Креспель / Rat Krespel (1817)
  4. Фермата / Die Fermate (1815)
  5. Поэт и Композитор / Der Dichter und der Komponist (1813)
  6. Эпизод из жизни трех друзей / Ein Fragment aus dem Leben dreier Freunde (1818)
  7. Артуров зал / Der Artushof [= Памяти короля Артура; Артуров двор; Артурова зала] (1816)
  8. Рудники Фалуна / Die Bergwerke zu Falun [= Фалунские рудники] (1819)
  9. Щелкунчик и мышиный король / Nu?knacker und Mausekonig [= Щелкунчик и мышиный царь] (1816)
  1. Состязание певцов / Der Kampf der Sanger (1818)
  2. История привидения / Eine Spukgeschichte [= Eine gra?lich gespenstische Geschichte; Eine gra?liche Geschichte; История с привидением] (1819)
  3. Автомат / Die Automate (1814)
  4. Дож и Догаресса / Doge und Dogaresse (1818)
  5. Церковная музыка, старая и новая / Alte und neue Kirchenmusik (1814)
  6. Мейстер МартинБочар и его подмастерья / Meister Martin der Kufner und seine Gesellen [= Мастер Мартинбочар и его подмастерья] (1819)
  7. Неизвестное дитя / Das fremde Kind [= Прекрасное дитя; Чудесное дитя] (1817)
  1. Сведения из жизни известного лица / Nachricht aus dem Leben eines bekannten Mannes [= Новости из жизни известного человека] (1819)
  2. Выбор невесты / Die Brautwahl (1819)
  3. Зловещий гость / Der unheimliche Gast (1819)
  4. Мадмуазель де Скюдери / Das Fraulein von Scuderi [= Мадемуазель де Скюдери; Девица Скюдери] (1819)
  5. Счастье игрока / Spielergluck (1819)
  6. Барон фон Б. / Der Baron von B (1819)
  7. Часть IV (1821)
  8. Синьор Формика / Signor Formica [= Синьора Формика] (1819)
  9. Закариас Вернер / Zacharias Werner (1821)
  10. Явления / Erscheinungen [‘Manifestations’] [= Видения] (1817)
  11. Связь вещей / Der Zusammenhang der Dinge [= Взаимозависимость событий] (1820)
  12. Вампиризм / Vampirismus [= Ужасная история графа Ипполита, Der Vampyr] (1821)
  13. Чайное общество / Die asthetische Teegesellschaft (1821)
  14. Королевская невеста / Die Konigsbraut (1821)

Рекомендую для прочтения, если вы устали от суеты и торопливой бессмыслицы современной жизни. Будьте готовы к некоторой архаичности, тяжеловесности стиля и нужно обязательно настроиться на неспешно-немецкий лад старушки Европы — этого странного образования, ритм жизни и ценности которого давно и безвозвратно потеряны. Тот, кто проникнется этим духом старины и серьезно вчитается в Гофмана, получит истинное удовольствие.

22 Дек 2011 e-buka Метки: гофман 1040

Реферат: Художественный мир сборника “Серапионовы братья” Гофмана и система точек зрения в нём

Художественный мир сборника Серапионовы братья Гофмана и система точек зрения в нем

Из всех сюжетов «Серапионовых братьев», пожалуй, именно эта рамка вовсе не выдумка, а история кружка, что сложился вокруг самого автора. В Серапионов день 14 ноября 1818 года было отпраздновано основание союза Серапионовых братьев, в который кроме него вошли литератор Контесса (Сильвестр), друг Гофмана Хитциг (Оттмар), врач Кореф (Винцент) и писатель Адельберт Шамиссо, только что вернувшийся из кругосветного путешествия. Позднее включен был и Фуке, автор знаменитой «Ундины», сюжет которой Гофман переложил в романтическую оперу. Этот кружок, ставший вскоре столь же знаменитым, как и застольная компания в погребке Люттера и Вегнера, не был объединен общей литературной программой. Здесь читали друг другу свои творения, спорили…

Для организации художественного пространства гофмановского произведения образ Серапионовых братьев важен как определенный композиционный стержень. С точки зрения поэтики композиции «рамочный рассказ» в «Серапионовых братьях» обретает большую органику сопряжения рассказчика и рассказа, фона и рамки.

Увековечив собрания членов кружка, Гофман воспользовался их несхожестью и вложил в уста «серапионов» фантазии самого разного свойства. Зловещие истории о преступных гипнотизерах, вампирах, роковых предзнаменованиях как будто предвещают и сегодняшний бум «ужасов», светлые же детские сказки возвращают в мир чистоты и невинности, но, пожалуй, лейтмотивом всего произведения звучит тема художника, творца этих прекрасных или безумных фантазий.

Некоторые рассказы и сказки Серапионовых братьев стали, как, скажем, «Щелкунчик и мышиный король», почти хрестоматийными, многие же, в русском переводе, ныне практически неизвестны. Но даже хорошо знакомые, вернувшись на свое место в этой «романтической энциклопедии» Гофмана, подобно драгоценному камню в дорогой оправе, приобретут законченность и блеск совершенства…

Гофмановские герои не заложники обстоятельств (чумы, наводнения и т.д.), а творцы новой реальности. И в этом смысле перенос ситуации рассказывания с устного на письменный текст показателен. Серапионовы братья Гофмана – художники, открывающие лабораторию своего творчества.

В структуре гофмановского цикла границы между прочитанными историями и их обсуждением не просто более подвижны и размыты. Они нередко отсутствуют. Потому что кроме читаемых рукописей в тексте присутствуют и устные рассказы – случаи из жизни, которые заполняют паузы, наполняя риторические рассуждения стилистической материей. «Обрамляющий» и «обрамленный» тексты уравниваются в правах – возникает единое поле эстетической рефлексии. Риторика становится органической частью стилистики.

Эту особенность рефлексии очень точно определил автор лучшей в отечественной гофманиане статьи о «Серапионовых братьях» Ф.П. Федоров: «В конечном итоге, в «рамочном рассказе» демонстрируется история эстетических и художественных исканий в Германии начала XIX века». И еще: «» Серапионовы братья» благодаря «рамочному рассказу» приобретают смысл книги об искусстве и его методах, данных в развитии».

Целостность художественной системы гофмановской книги определяется органикой сопряжения творцов, их творчества, их биографии, рефлексии о творчестве и жизни и синтезирующей роли автора. Сам процесс циклотворения обнаруживает свою эстетическую природу благодаря подвижности «рамочной конструкции».

Всего в сборнике Гофмана насчитывается 22 истории, которые рассказывают друг другу названые братья. Среди этих историй такие известные, как «Щелкунчик и мышиный король», «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья», «Мадемуазель Скюдери», «Автомат» и многие другие.

Рассказчики – люди разных темпераментов, иногда они вступают в спор по отдельным вопросам, но в главном остаются эстетическими единомышленниками. Себя они называют «серапионовыми братьями». Это название их содружество получило по имени героя первого рассказа, давшего зачин всему циклу.

Уже самый первый вечер – сплошное нарушение традиции новеллистических сборников. Встретившись после долгой разлуки, герои пытаются «завязать новый узел взаимности», но главным для них оказывается момент самоопределения, выработки новой жизненной и эстетической позиции. Атмосфера бурных споров сопровождает весь этот процесс. Идея постоянных еженедельных собраний вызывает неприятие Лотара, который ратует за свободу регламента и мнений, противопоставляя ее догматике и декларациям филистерских клубов. Сталкиваются разные точки зрения, которые аргументируются разнообразными историями и случаями. История пустынника – духовидца Серапиона, рассказанная Киприано, вновь рождает противоположные суждения, так же как и фантастический рассказ Теодора о советнике Креспеле и его жертве, прекрасной Антонии.

Киприан рассказывает о своей встрече с безумным графом П., который в один прекрасный день отказался от дипломатической карьеры, покинул свет и семью и удалился в лесную глушь, вообразив себя христианским мучеником отшельником Серапионом. Он живет в уединении, в полном согласии с самим собой, питается нехитрыми плодами земли и никак не желает вернуться в покинутый им мир. Воображение полностью заменило ему реальность. Для Гофмана был важен этот отказ героя от объективной действительности и уход в мир свободного воображения.

Такая способность, как считают друзья, под силу лишь поэтическому духу. История мнимого Серапиона становится основанием для эстетической программы, получившей название «серапионовского принципа». Этот принцип предполагает активное преображение действительности в сознании творческой натуры. Это преображение, однако, должно базироваться на учете реалий внешнего мира. Настоящий художник, по мысли «серапионовых братьев», отказываясь от буквального следования жизнеподобию, не должен уходить от большой правды, а напротив, способствовать «глубочайшему познанию» бытия, быть переводчиком его смысла на доступный всем язык образов.

«Серапионовский принцип», таким образом, не мыслился как уход от реальности, напротив, он требовал от художника глубокого проникновения в ее суть. Оно доступно только богатому воображению, поэтому художник столь часто прибегает к фантастике, к гротеску.

Гофмановская фантастика всегда преображала действительность, но смысл ее мог быть разным. Фантастические образы и ситуации могли быть и угадыванием сути мира в его открывшейся глазам художника аномальности, и выражением мечты о более совершенных формах жизни.

В поразительном этюде «Советник Креспель» как бы начерно проигрываются ситуации и сюжетные ходы, которые получат дальнейшее развитие в других произведениях Гофмана (одиноко стоящий «дом волшебника», откуда звучит прекрасная музыка, отец и дочь, которую он скрывает от света, смерть прекрасной женщины как романтическая метафора гармонии и красоты, которые неосуществимы в реальной жизни) и намечаются образы типичных гофмановских героев (молодые студент и композитор, профессор, чиновник и музыкант в одном лице, итальянская певица, филистеры, населяющие небольшой германский город и т.д.).

Тема музыки – магистральная в художественной системе новеллы – раскрывается в двух планах, реальном и фантастическом, сочетание и переплетение которых и образует «двоемирие». Истинное искусство, прекрасная музыка, возможна только в замкнутом мире, в уединенном доме Креспеля. Он сам прекрасно играет на скрипке, а его дочь Антония обладает дивным голосом. Но вне стен его дома музыка тут же превращается в средство развлечения профанов и филистеров и приносит истинному музыканту разочарование и несчастье.

Здесь дается, пожалуй, самая виртуозная разработка этой психологической – впрочем, и социальной тоже – проблематики. О заглавном герое там говорится: «Бывают люди, которых природа или немилосердный рок лишили покрова, под прикрытием коего мы, остальные смертные, неприметно для чужого глаза исходим в своих безумствах… Все, что у нас остается мыслью, у Креспеля тотчас же преобразуется в действие. Горькую насмешку, каковую, надо полагать, постоянно таит на своих устах томящийся в нас дух, зажатый в тиски ничтожной земной суеты, Креспель являет нам воочию в сумасбродных своих кривляньях и ужимках. Но это его громоотвод. Все вздымающееся в нас из земли он возвращает земле – но божественную искру хранит свято; так что его внутреннее сознание, я полагаю, вполне здраво, несмотря на все кажущиеся – даже бьющие в глаза – сумасбродства».

Это уже существенно иной поворот. Как легко заметить, речь тут идет не о романтическом индивиде только, а о человеческой природе вообще. Характеризует Креспеля один из «остальных смертных» и все время говорит «мы», «в нас». В глубинах-то душ, оказывается, все мы равны, все «исходим в своих безумствах», и линия раздела, пресловутое «двоемирие» начинается не на уровне внутренней, душевной структуры, а на уровне лишь внешнего ее выражения. То, что «остальные смертные» надежно скрывают под защитным покровом (все «земное»), у Креспеля, прямо по фрейдовски, не вытесняется вглубь, а, напротив, высвобождается вовне, «возвращается земле» (психологи фрейдовского круга так и назовут это «катарсисом» – по аналогии саристотелевским «очищением души»).

Но Креспель – и тут он вновь возвращается в романтический избранный круг – свято хранит «божественную искру». А возможно – причем сплошь и рядом – еще и такое, когда ни нравственность, ни сознание не оказываются в силах побороть» все вздымающееся в нас из земли».

Образ Креспеля, раскрывающийся постепенно, дан в восприятии молодого студента, который вначале думает, что тот держит в своей зловещей власти несчастную девушку, не зная, что это его дочь. Двойственность скрипки и голоса, которые идентичны, указывает на таинственную сферу священного и прекрасного, которая только при помощи людей и вещей может проявится в виде знаков земного бытия, и которая все время подвержена опасности быть разрушенной демоническими силами. Голос Антонии и звучание скрипки только на первый взгляд могут быть истолкованы внешними причинами. В действительности, принадлежа чувственной сфере, они указывают на сверхчувственные явления. Фантазия автора стремится посредством игры с такими знаками овладеть чудесами высшего мира.

Иными словами, в новелле Гофмана вновь происходит утверждение музыки в роли великого искусства и проводника в высшие сферы бытия.

«Как раз в это время Париж стал местом гнуснейших злодеяний, как раз в это время самое дьявольское, адское изобретение открыло легчайший способ их совершать…».

Так начинается предыстория событий в новелле Гофмана «Мадемуазель де Скюдери». Предыстория – потому что, рассказав со знанием дела о поимке шайки отравителей, орудовавших в столице Франции в конце XVII столетия, Гофман начинает повествование о серии таинственных ночных нападений, зачастую кончавшихся убийствами, погрузившими Париж в атмосферу страха.

С преступниками пытается безуспешно бороться знаменитый полицейский Дегрэ (лицо историческое). Увы, он оказывается бессильным – правда, ему удается арестовать некоего Оливье Брюсона, но, хотя все улики говорят против молодого человека, невеста арестованного (и дочь одного из убитых) клянется, что ее жених невиновен, что произошла чудовищная ошибка…

И тогда на помощь несчастной Мадлон приходит очаровательная старушка мадемуазель де Скюдери, автор сентиментальных романов, популярных при дворе Людовика XIV. Она убеждается в невиновности арестованного, а затем, уже с помощью его показаний, раскрывает ужасную тайну и изобличает настоящего преступника.

Таким образом, Гофман в своем произведении впервые вывел одновременно три образа, неизменно присутствующие затем во всех классических детективах: частного сыщика, соперничающего с ним полицейского и преступника. При этом частный сыщик поистине удивителен для раннего периода детективной литературы вообще – это не сыщик, а сыщица. Да еще какая!

Гофмановскую мадемуазель де Скюдери (имеющую не так много сходства с реальной французской писательницей) вполне можно рассматривать как первоначальный, еще не проработанный тщательно, но достаточно точный эскиз знаменитой мисс Марпл. Она обладает наблюдательностью, смелостью, остротой суждений.

Но все-таки, самым интересным здесь является не соперничество частного сыщика (сыщицы) и государственного полицейского, соперничество галантное, в духе галантного века. Поистине удивительным в новелле предстает третий обязательный персонаж – преступник. Он весьма необычен для раннего – первого – детектива, хотя редкий современный детективный роман обходится без него: это маньяк. «Мадемуазель де Скюдери» была первой в мировой литературе (написана в 1836 году, за пять лет до рассказов Эдгара По) историей о серийном убийце.

Эту новеллу с полным на то основанием можно назвать первым в мировой литературе детективом. Портрет Э.А.Т. Гофмана по праву должен занять место в галерее родоначальников жанра – причем предшествующее месту официально признанного «отца жанра». Мало того: вопреки утверждениям представителей следующего поколения, писателей т. н. «золотого века» классического детектива – что преступник не может быть безумцем (поскольку в этом случае нельзя раскрыть преступление путем логических умозаключений), именно о безумце, монстре повествует Гофман.

Гофмановский цикл энциклопедичен. Поле эстетической рефлексии в «Серапионовых братьях» не знает границ. Контекстуальные связи историй сближают прошлое и настоящее: эпоха антинаполеоновских войн и романтизма легко контактирует с новеллами об искусстве Средневековья и Возрождения («Состязание певцов», «Дож и догаресса», «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья», «Синьор Формика», «Мадемуазель Скюдери»), со сказками и легендами («Фалунские рудники», «Щелкунчие и Мышиный царь»). Столь же значимы интертекстуальные связи: переложение сказки Гоцци «Ворон» в диалоге «Поэт и композитор» или же рассуждения о природе немецкого черта с привлечением примеров из новелл Ф. Ламотт-Фуке и Г. Клейста в прологе к пятому вечеру.

Интегрирующим началом этих связей, точкой пересечения «обрамляющего» и «обрамленного» текстов становится идея романтического искусства как важнейшего фактора преображения мышления и самой жизни. В этом смысле духовидец Серапион и образ поэта-романтика глубинно взаимосвязаны. Соответствие рассказанной истории «серапионовой фантазии», «серапионову духу» становится критерием ее высокой оценки.

На глазах читателя, сопрягая читаемые повести и их обсуждение, отыскивая «взаимозаменяемость событий» (так называется одна из повестей последнего вечера), Серапионовы братья, а вместе с ними и автор ведут строительство новой прозы, определяя ее новую архитектонику.

«Щелкунчик» – самая детская из гофмановских сказок, и то исполнена такой игры воображения и внутренней ироничности, что Теодор из «Серапионовых братьев» выражает вполне резонное соображение, что дети едва ли смогут уловить тонкие нити, связывающие сказку в единое целое, и в лучшем случае смогут позабавиться только ее отдельными деталями».

По словам исследователя, все герои гофмановских сказок сочетают в себе «…доверчивость детской души и силу художнического воображения. Эти качества помогают сказочным героям освободиться от ограниченности повседневной суеты и узреть чудо жизни. Потому что их цель – познание глубочайшей сути природы».

В новелле «Автомат» Гофман устами героев четко обозначает свою позицию по отношению к человекоподобным машинам: «Мне до глубины души противны механические фигуры, эти памятники то ли омертвевшей жизни, то ли ожившей смерти. Они ведь не воспроизводят человека, а издевательски вторят ему Я уверен, что большинство людей разделяют со мной это чувство. При виде таких фигур всем не по себе».

Особенное возмущение Гофмана вызывает то, что машины – такие, как реальные автоматы Вокансона (Vaucanson) и швейцарской семьи Жаке-Дроз (Jaquet-Droz) – вторгаются в духовную, творческую сферу, в сферу музыки. «Соединить живого человека с мертвыми фигурами, которые только копируют форму и движения человека В этом для меня заключено что-то тяжкое, зловещее, даже совсем жуткое. Воображаю себе, что можно, встроив внутрь фигур искусный механизм, научить их ловко и быстро танцевать, вот и пусть они исполняют тогда танец вместе с живыми людьми .Стремление механиков все точнее копировать и заменять механическими приспособлениями органы человеческого тела, способные производить музыкальные звуки, – это в моих глазах открытая война против принципа духовности. Однако духовность одерживает все более блестящие победы по мере того, как против нее восстают эти мнимые, кажущиеся силы».

Заключение

В творчестве Гофмана фантастика переплетается с реалистическим и сатирическим изображением окружающего мира. «Гофман со своими фантастическими карикатурами всегда и неизменно держится земной реальности», – писал о нем Гейне. Эта двуплановость так же, как и образ двойника, встречается во многих произведениях Гофмана. Причудливая фантастика Гофмана порой несет на себе печать мрачных и болезненных настроений, которые впоследствии были подхвачены писателями-декадентами.

Гофман, острый сатирик-реалист, выступает против феодальной реакции, мещанской ограниченности, тупости и самодовольства немецкой буржуазии. Именно это качество высоко ценил в его творчестве Гейне. Герои Гофмана – скромные и бедные труженики, чаше всего интеллигенты-разночинцы, страдающие от тупости, невежества и жестокости окружения.

Серапионовы братья Гофмана – понятие знаковое, что проявилось, например, в его мифологизации у русских «серапионов» 1920-х гг., где «идея дружеского союза творческих индивидуальностей, утверждавших независимость и самоценность каждого художественного таланта», противостояла идеологическому диктату.

Сам образ коллективного творческого братства, некоего «Серапионова ордена», вполне отвечал романтической идее жизнетворчества и особой миссии искусства. В «Серапионовых братьях» Гофман созидал новую философию искусства.

Влияние этого сборника на литературу XIX и XX века было очень велико – достаточно вспомнить кружок русских писателей «серебряного века».

Мотивы этих рассказов впоследствии легли в основу целого ряда произведений других писателей, композиторов.

Литература

гофман серапионовый брат сказка

1. Гофман Э.Т.А. Собр. соч.: В 6 т. – Т. 3. – М.: Худ. лит-ра, 1991.

2. Гофман Э.Т.А. Автомат // Гофман Э.Т.А. Крейслериана. Новеллы. – М., 1990.

3. Карельский А.В. Драма немецкого романтизма – М., 1992.

4. Клугер Даниэль. Баскервильская мистерия // http://www.varvar.ru/

5. Успенский Б.А. Поэтика композиции // Успенский Б.А. Семиотика искусства. М., 1995

6. Федоров Ф.П. О композиции «Серапионовых братьев» Э.Т.А. Гофмана // Вопросы сюжетосложения. – Рига, 1974.

7. Янушкевич А.С. Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь. // Вестник Томского государственного университета. Филология. – 2008. – №2 (3).

Художественный мир сборника “Серапионовы братья” Гофмана и система точек зрения в нём (стр. 1 из 2)

Художественный мир сборника Серапионовы братья Гофмана и система точек зрения в нем

Из всех сюжетов «Серапионовых братьев», пожалуй, именно эта рамка вовсе не выдумка, а история кружка, что сложился вокруг самого автора. В Серапионов день 14 ноября 1818 года было отпраздновано основание союза Серапионовых братьев, в который кроме него вошли литератор Контесса (Сильвестр), друг Гофмана Хитциг (Оттмар), врач Кореф (Винцент) и писатель Адельберт Шамиссо, только что вернувшийся из кругосветного путешествия. Позднее включен был и Фуке, автор знаменитой «Ундины», сюжет которой Гофман переложил в романтическую оперу. Этот кружок, ставший вскоре столь же знаменитым, как и застольная компания в погребке Люттера и Вегнера, не был объединен общей литературной программой. Здесь читали друг другу свои творения, спорили…

Для организации художественного пространства гофмановского произведения образ Серапионовых братьев важен как определенный композиционный стержень. С точки зрения поэтики композиции «рамочный рассказ» в «Серапионовых братьях» обретает большую органику сопряжения рассказчика и рассказа, фона и рамки.

Увековечив собрания членов кружка, Гофман воспользовался их несхожестью и вложил в уста «серапионов» фантазии самого разного свойства. Зловещие истории о преступных гипнотизерах, вампирах, роковых предзнаменованиях как будто предвещают и сегодняшний бум «ужасов», светлые же детские сказки возвращают в мир чистоты и невинности, но, пожалуй, лейтмотивом всего произведения звучит тема художника, творца этих прекрасных или безумных фантазий.

Некоторые рассказы и сказки Серапионовых братьев стали, как, скажем, «Щелкунчик и мышиный король», почти хрестоматийными, многие же, в русском переводе, ныне практически неизвестны. Но даже хорошо знакомые, вернувшись на свое место в этой «романтической энциклопедии» Гофмана, подобно драгоценному камню в дорогой оправе, приобретут законченность и блеск совершенства…

Гофмановские герои не заложники обстоятельств (чумы, наводнения и т.д.), а творцы новой реальности. И в этом смысле перенос ситуации рассказывания с устного на письменный текст показателен. Серапионовы братья Гофмана – художники, открывающие лабораторию своего творчества.

В структуре гофмановского цикла границы между прочитанными историями и их обсуждением не просто более подвижны и размыты. Они нередко отсутствуют. Потому что кроме читаемых рукописей в тексте присутствуют и устные рассказы – случаи из жизни, которые заполняют паузы, наполняя риторические рассуждения стилистической материей. «Обрамляющий» и «обрамленный» тексты уравниваются в правах – возникает единое поле эстетической рефлексии. Риторика становится органической частью стилистики.

Эту особенность рефлексии очень точно определил автор лучшей в отечественной гофманиане статьи о «Серапионовых братьях» Ф.П. Федоров: «В конечном итоге, в «рамочном рассказе» демонстрируется история эстетических и художественных исканий в Германии начала XIX века». И еще: «» Серапионовы братья» благодаря «рамочному рассказу» приобретают смысл книги об искусстве и его методах, данных в развитии».

Целостность художественной системы гофмановской книги определяется органикой сопряжения творцов, их творчества, их биографии, рефлексии о творчестве и жизни и синтезирующей роли автора. Сам процесс циклотворения обнаруживает свою эстетическую природу благодаря подвижности «рамочной конструкции».

Всего в сборнике Гофмана насчитывается 22 истории, которые рассказывают друг другу названые братья. Среди этих историй такие известные, как «Щелкунчик и мышиный король», «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья», «Мадемуазель Скюдери», «Автомат» и многие другие.

Рассказчики – люди разных темпераментов, иногда они вступают в спор по отдельным вопросам, но в главном остаются эстетическими единомышленниками. Себя они называют «серапионовыми братьями». Это название их содружество получило по имени героя первого рассказа, давшего зачин всему циклу.

Уже самый первый вечер – сплошное нарушение традиции новеллистических сборников. Встретившись после долгой разлуки, герои пытаются «завязать новый узел взаимности», но главным для них оказывается момент самоопределения, выработки новой жизненной и эстетической позиции. Атмосфера бурных споров сопровождает весь этот процесс. Идея постоянных еженедельных собраний вызывает неприятие Лотара, который ратует за свободу регламента и мнений, противопоставляя ее догматике и декларациям филистерских клубов. Сталкиваются разные точки зрения, которые аргументируются разнообразными историями и случаями. История пустынника – духовидца Серапиона, рассказанная Киприано, вновь рождает противоположные суждения, так же как и фантастический рассказ Теодора о советнике Креспеле и его жертве, прекрасной Антонии.

Киприан рассказывает о своей встрече с безумным графом П., который в один прекрасный день отказался от дипломатической карьеры, покинул свет и семью и удалился в лесную глушь, вообразив себя христианским мучеником отшельником Серапионом. Он живет в уединении, в полном согласии с самим собой, питается нехитрыми плодами земли и никак не желает вернуться в покинутый им мир. Воображение полностью заменило ему реальность. Для Гофмана был важен этот отказ героя от объективной действительности и уход в мир свободного воображения.

Такая способность, как считают друзья, под силу лишь поэтическому духу. История мнимого Серапиона становится основанием для эстетической программы, получившей название «серапионовского принципа». Этот принцип предполагает активное преображение действительности в сознании творческой натуры. Это преображение, однако, должно базироваться на учете реалий внешнего мира. Настоящий художник, по мысли «серапионовых братьев», отказываясь от буквального следования жизнеподобию, не должен уходить от большой правды, а напротив, способствовать «глубочайшему познанию» бытия, быть переводчиком его смысла на доступный всем язык образов.

«Серапионовский принцип», таким образом, не мыслился как уход от реальности, напротив, он требовал от художника глубокого проникновения в ее суть. Оно доступно только богатому воображению, поэтому художник столь часто прибегает к фантастике, к гротеску.

Гофмановская фантастика всегда преображала действительность, но смысл ее мог быть разным. Фантастические образы и ситуации могли быть и угадыванием сути мира в его открывшейся глазам художника аномальности, и выражением мечты о более совершенных формах жизни.

В поразительном этюде «Советник Креспель» как бы начерно проигрываются ситуации и сюжетные ходы, которые получат дальнейшее развитие в других произведениях Гофмана (одиноко стоящий «дом волшебника», откуда звучит прекрасная музыка, отец и дочь, которую он скрывает от света, смерть прекрасной женщины как романтическая метафора гармонии и красоты, которые неосуществимы в реальной жизни) и намечаются образы типичных гофмановских героев (молодые студент и композитор, профессор, чиновник и музыкант в одном лице, итальянская певица, филистеры, населяющие небольшой германский город и т.д.).

Тема музыки – магистральная в художественной системе новеллы – раскрывается в двух планах, реальном и фантастическом, сочетание и переплетение которых и образует «двоемирие». Истинное искусство, прекрасная музыка, возможна только в замкнутом мире, в уединенном доме Креспеля. Он сам прекрасно играет на скрипке, а его дочь Антония обладает дивным голосом. Но вне стен его дома музыка тут же превращается в средство развлечения профанов и филистеров и приносит истинному музыканту разочарование и несчастье.

Здесь дается, пожалуй, самая виртуозная разработка этой психологической – впрочем, и социальной тоже – проблематики. О заглавном герое там говорится: «Бывают люди, которых природа или немилосердный рок лишили покрова, под прикрытием коего мы, остальные смертные, неприметно для чужого глаза исходим в своих безумствах… Все, что у нас остается мыслью, у Креспеля тотчас же преобразуется в действие. Горькую насмешку, каковую, надо полагать, постоянно таит на своих устах томящийся в нас дух, зажатый в тиски ничтожной земной суеты, Креспель являет нам воочию в сумасбродных своих кривляньях и ужимках. Но это его громоотвод. Все вздымающееся в нас из земли он возвращает земле – но божественную искру хранит свято; так что его внутреннее сознание, я полагаю, вполне здраво, несмотря на все кажущиеся – даже бьющие в глаза – сумасбродства».

Это уже существенно иной поворот. Как легко заметить, речь тут идет не о романтическом индивиде только, а о человеческой природе вообще. Характеризует Креспеля один из «остальных смертных» и все время говорит «мы», «в нас». В глубинах-то душ, оказывается, все мы равны, все «исходим в своих безумствах», и линия раздела, пресловутое «двоемирие» начинается не на уровне внутренней, душевной структуры, а на уровне лишь внешнего ее выражения. То, что «остальные смертные» надежно скрывают под защитным покровом (все «земное»), у Креспеля, прямо по фрейдовски, не вытесняется вглубь, а, напротив, высвобождается вовне, «возвращается земле» (психологи фрейдовского круга так и назовут это «катарсисом» – по аналогии саристотелевским «очищением души»).

Но Креспель – и тут он вновь возвращается в романтический избранный круг – свято хранит «божественную искру». А возможно – причем сплошь и рядом – еще и такое, когда ни нравственность, ни сознание не оказываются в силах побороть» все вздымающееся в нас из земли».

Серапионовы братья – краткое содержание сборника Гофмана

Эрнст Теодор Амадей Гофман

Перевод с немецкого А.Соколовского

под ред. Е.В.Степановой, В.М.Орешко.

Роман “Серапионовы братья” знаменитого немецкого писателя-романтика Э.Т.А.Гофмана (1776 – 1822) – цикл повествований, объединенный обрамляющей историей молодых литераторов – Серапионовых братьев. Невероятные события, вампиры, некроманты, загадочные красавицы оживают на страницах книги, которая вот уже более 70-и лет полностью не издавалась в русском переводе. Перевод А.Соколовского заново отредактирован и сверен с оригиналом.

ПОЭТ И КОМПОЗИТОР

ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ ТРЕХ ДРУЗЕЙ

ЩЕЛКУНЧИК И МЫШИНЫЙ КОРОЛЬ

ДОЖ И ДОГАРЕССА

МЕЙСТЕР МАРТИН-БОЧАР И ЕГО ПОДМАСТЕРЬЯ

“Стой! Вот кафе-Руаяль. Приветливого человека, что стоит в дверях зовут Байерман. Вот это хозяин. Войдем. Заведение отменное; впереди – самая превосходная берлинская кофейня, за ней великолепная ресторация. Место встреч элегантных, образованных людей. Здесь можно часто увидеть интереснейших личностей. Но кто это там за столом, вон тот маленький юркий человечек с вечно подергивающимся лицом, с движениями забавными и в то же время жутковатыми? Это советник апелляционного суда Гофман, написавший “Кота Мурра””. – и добавим, вслед за Генрихом Гейне, “Эликсиры Сатаны”, “Фантазии в манере Калло”, “Ночные рассказы”, “Крошку Цахеса” и, разумеется, “Серапионовых братьев”.

Уроженец столицы Восточной Пруссии Кенигсберга, Эрнст Теодор Амадей Гофман, последнее имя он сам прибавил вместо данного ему родителями имени Вильгельм в честь Амадея Моцарта, прожил недолгую, но удивительную жизнь. Прусский судейский чиновник, музыкант, композитор, театральный художник и капельмейстер, знаменитый писатель и ночной гуляка, завсегдатай берлинских кабачков, он в собственной жизни воплощал ту романтическую загадочность, противоречивость и двойственность, которой так часто наделял своих героев. Автор веселых зингшпилей и злых карикатур превращался на несколько часов в день в аккуратного государственного советника прусской администрации в Варшаве, а за спиной безудержного остроумца и фантаста из знаменитого берлинского погребка Люттера и Вегнера маячил советник апелляционого суда “с холодным спокойствием и серьезностью, определяющими его деятельность как судьи. “

Гофман поздно начал писать – вначале большая часть колоссальной творческой энергии отдавалась им музыке. Образ его героя, неистового музыканта, эксцентричного капельмейстера Крейслера, – это сам Гофман, воплощение его творческого “я”, свободного от земных забот и гнета житейских обстоятельств. Да можно сказать, и все его творчество – это странствия по собственной душе, ее тайникам и закоулкам, это сотворение из ее материала другого, параллельного мира, где все, абсолютно все, до зеркальности точно такое же, как и здесь, кроме одного, – там может случится все что угодно.

Знаменитые его, ставшие литературной легендой “Серапионовы братья”, собственно говоря, и не совсем роман. В конце жизни создает Гофман этот причудливый букет из новелл и сказок, обрамленный единой “рамкой”, историей молодых литераторов-романтиков, называющих себя Серапионовыми братьями и читающих друг другу свои фантастические истории. Принцип их творчества и есть гофмановское творческое кредо – реальность самой безудержной фантазии.

Из всех сюжетов “Серапионовых братьев”, пожалуй, именно эта рамка вовсе не выдумка, а история кружка, что сложился вокруг самого автора. В Серапионов день 14 ноября 1818 года было отпраздновано основание союза Серапионовых братьев, в который кроме него вошли литератор Контесса (Сильвестр), друг Гофмана Хитциг (Оттмар), врач Кореф (Винцент) и писатель Адельберт Шамиссо, только что вернувшийся из кругосветного путешествия. Позднее включен был и Фуке, автор знаменитой “Ундины”, сюжет которой Гофман переложил в романтическую оперу. Этот кружок, ставший вскоре столь же знаменитым, как и застольная компания в погребке Люттера и Вегнера, не был объединен общей литературной программой. Здесь читали друг другу свои творения, спорили.

Увековечив собрания членов кружка, Гофман воспользовался их несхожестью и вложил в уста “серапионов” фантазии самого разного свойства. Зловещие истории о преступных гипнотизерах, вампирах, роковых предзнаменованиях как будто предвещают и сегодняшний бум “ужасов”, светлые же детские сказки возвращают в мир чистоты и невинности, но, пожалуй, лейтмотивом всего произведения звучит тема художника, творца этих прекрасных или безумных фантазий.

Некоторые рассказы и сказки Серапионовых братьев стали, как, скажем, “Щелкунчик и мышиный король”, почти хрестоматийными, многие же, в русском переводе, ныне практически неизвестны. Но даже хорошо знакомые, вернувшись на свое место в этой “романтической энциклопедии” Гофмана, подобно драгоценному камню в дорогой оправе, приобретут законченность и блеск совершенства.

– Нет, как ни придумывай, а горького убеждения, что прошлое никогда, никогда не вернется, нельзя ничем ни прогнать, ни уничтожить! Напрасен труд бороться с неодолимой силой всесокрушающего времени! Туманные картины канувшего в вечную ночь минувшего, наполняя наше существо, дразнят и мучат его, как тяжелый сон, и неужели, глупцы, можем мы мечтать восстановить мыслью в прежней свежести ту частицу нашего “я”, которая существовала когда-то? Покидая на долгое время любимую женщину или дорогого друга, мы теряем их навсегда, потому что никогда при новом свидании не найдем ни себя, ни их похожими на то, чем мы были прежде.

Серапионовы братья

Скачать книгу в формате:

Аннотация

Эрнст Теодор Амадей Гофман

Перевод с немецкого А.Соколовского

под ред. Е.В.Степановой, В.М.Орешко.

Роман “Серапионовы братья” знаменитого немецкого писателя-романтика Э.Т.А.Гофмана (1776 – 1822) – цикл повествований, объединенный обрамляющей историей молодых литераторов – Серапионовых братьев. Невероятные события, вампиры, некроманты, загадочные красавицы оживают на страницах книги, которая вот уже более 70-и лет полностью не издавалась в русском переводе. Перевод А.Соколовского заново отредактирован и сверен с оригиналом.

ПОЭТ И КОМПОЗИТОР

ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ ТРЕХ ДРУЗЕЙ

ЩЕЛКУНЧИК И МЫШИНЫЙ КОРОЛЬ

ДОЖ И ДОГАРЕССА

Отзывы

Популярные книги

  • 41838
  • 9
  • 1

Что может быть хуже, чем погибнуть во время отбора невест? Отказать будущему императору! Ведь .

Обрученные кровью. Выбор

  • 42533
  • 9
  • 6

Эта книга посвящена каждому, кто когда-либо боролся с искушением, зависимостью, откладывал дела в д.

Сила воли. Как развить и укрепить

  • 46414
  • 4
  • 3

Пираты, превращение в зверя и возврат к жизни, неизвестность и непонимание, страх и боль – он вытерп.

Подготовка

  • 57286
  • 14

Почему даже самые умные, успешные и привлекательные женщины не всегда понимают поступков мужчин и н.

Поступай как женщина, думай как мужчина

  • 29808
  • 1
  • 2

Предположим, вы сделали что-то очень плохое, но поняли это слишком поздно, когда уже ничего нельзя .

Прежде чем я упаду

  • 62635
  • 4
  • 2

Когда-то мы были друзьями, но теперь цель его жизни – разрушить мою. Я стала объектом сплетен, и.

Агрессор

Читатель! Мы искренне надеемся, что ты решил читать книгу “Серапионовы братья” Гофман Эрнст Теодор Амадей по зову своего сердца. Умелое использование зрительных образов писателем создает принципиально новый, преобразованный мир, энергичный и насыщенный красками. Основное внимание уделено сложности во взаимоотношениях, но легкая ирония, сглаживает острые углы и снимает напряженность с читателя. Это настоящее явление в литературе, которое не любишь, а восхищаешься всем естеством, оно не нравится, а приводит в неописуемый восторг. Встречающиеся истории, аргументы и факты достаточно убедительны, а рассуждения вынуждают задуматься и увлекают. Загадка лежит на поверхности, а вот ключ к отгадке едва уловим, постоянно ускользает с появлением все новых и новых деталей. Небезынтересно наблюдать как герои, обладающие не высокой моралью, пройдя через сложные испытания, преобразились духовно и кардинально сменили свои взгляды на жизнь. Автор искусно наполняет текст деталями, используя в том числе описание быта, но благодаря отсутствию тяжеловесных описаний произведение читается на одном выдохе. В процессе чтения появляются отдельные домыслы и догадки, но связать все воедино невозможно, и лишь в конце все становится и на свои места. Написано настолько увлекательно и живо, что все картины и протагонисты запоминаются на долго и даже спустя довольно долгое время, моментально вспоминаются. Умелое и красочное иллюстрирование природы, мест событий часто завораживает своей непередаваемой красотой и очарованием. “Серапионовы братья” Гофман Эрнст Теодор Амадей читать бесплатно онлайн увлекательно, порой напоминает нам нашу жизнь, видишь самого себя в ней, и уже смотришь на читаемое словно на пособие.

  • Понравилось: 0
  • В библиотеках: 0

Новинки

На что пойдёт любящая сестра ради исцеления брата? На всё, даже на договор с совами. И если живой .

Полнолуние для магистра

На что пойдёт любящая сестра ради исцеления брата? На всё, даже на договор с совами. И если живой .

У Карла, прозванного Чёрным ангелом, есть всё: дурная репутация, верные друзья, любимый байк и хор.

Легенда о Чёрном ангеле

У Карла, прозванного Чёрным ангелом, есть всё: дурная репутация, верные друзья, любимый байк и хор.

Её плоть — смола. Её душа — огонь. В теле маленькой саламандры заперта человеческая душа, для друг.

Душа саламандры

Её плоть — смола. Её душа — огонь. В теле маленькой саламандры заперта человеческая душа, для друг.

У Викинга — байкера и хозяина клуба “Бразерс” — было одно незыблемое правило: никогда не знакомить.

Назад дороги нет

У Викинга — байкера и хозяина клуба “Бразерс” — было одно незыблемое правило: никогда не знакомить.

Серапионовы братья – краткое содержание сборника Гофмана

Из всех сюжетов «Серапионовых братьев», пожалуй, именно эта рамка вовсе не выдумка, а история кружка, что сложился вокруг самого автора. В Серапионов день 14 ноября 1818 года было отпраздновано основание союза Серапионовых братьев, в который кроме него вошли литератор Контесса (Сильвестр), друг Гофмана Хитциг (Оттмар), врач Кореф (Винцент) и писатель Адельберт Шамиссо, только что вернувшийся из кругосветного путешествия. Позднее включен был и Фуке, автор знаменитой «Ундины», сюжет которой Гофман переложил в романтическую оперу. Этот кружок, ставший вскоре столь же знаменитым, как и застольная компания в погребке Люттера и Вегнера, не был объединен общей литературной программой. Здесь читали друг другу свои творения, спорили…

Для организации художественного пространства гофмановского произведения образ Серапионовых братьев важен как определенный композиционный стержень. С точки зрения поэтики композиции «рамочный рассказ» в «Серапионовых братьях» обретает большую органику сопряжения рассказчика и рассказа, фона и рамки.

Увековечив собрания членов кружка, Гофман воспользовался их несхожестью и вложил в уста «серапионов» фантазии самого разного свойства. Зловещие истории о преступных гипнотизерах, вампирах, роковых предзнаменованиях как будто предвещают и сегодняшний бум «ужасов», светлые же детские сказки возвращают в мир чистоты и невинности, но, пожалуй, лейтмотивом всего произведения звучит тема художника, творца этих прекрасных или безумных фантазий.

Некоторые рассказы и сказки Серапионовых братьев стали, как, скажем, «Щелкунчик и мышиный король», почти хрестоматийными, многие же, в русском переводе, ныне практически неизвестны. Но даже хорошо знакомые, вернувшись на свое место в этой «романтической энциклопедии» Гофмана, подобно драгоценному камню в дорогой оправе, приобретут законченность и блеск совершенства…

Гофмановские герои не заложники обстоятельств (чумы, наводнения и т.д.), а творцы новой реальности. И в этом смысле перенос ситуации рассказывания с устного на письменный текст показателен. Серапионовы братья Гофмана – художники, открывающие лабораторию своего творчества.

В структуре гофмановского цикла границы между прочитанными историями и их обсуждением не просто более подвижны и размыты. Они нередко отсутствуют. Потому что кроме читаемых рукописей в тексте присутствуют и устные рассказы – случаи из жизни, которые заполняют паузы, наполняя риторические рассуждения стилистической материей. «Обрамляющий» и «обрамленный» тексты уравниваются в правах – возникает единое поле эстетической рефлексии. Риторика становится органической частью стилистики.

Эту особенность рефлексии очень точно определил автор лучшей в отечественной гофманиане статьи о «Серапионовых братьях» Ф.П. Федоров: «В конечном итоге, в «рамочном рассказе» демонстрируется история эстетических и художественных исканий в Германии начала XIX века». И еще: «» Серапионовы братья» благодаря «рамочному рассказу» приобретают смысл книги об искусстве и его методах, данных в развитии».

Целостность художественной системы гофмановской книги определяется органикой сопряжения творцов, их творчества, их биографии, рефлексии о творчестве и жизни и синтезирующей роли автора. Сам процесс циклотворения обнаруживает свою эстетическую природу благодаря подвижности «рамочной конструкции».

Всего в сборнике Гофмана насчитывается 22 истории, которые рассказывают друг другу названые братья. Среди этих историй такие известные, как «Щелкунчик и мышиный король», «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья», «Мадемуазель Скюдери», «Автомат» и многие другие.

Рассказчики – люди разных темпераментов, иногда они вступают в спор по отдельным вопросам, но в главном остаются эстетическими единомышленниками. Себя они называют «серапионовыми братьями». Это название их содружество получило по имени героя первого рассказа, давшего зачин всему циклу.

Уже самый первый вечер – сплошное нарушение традиции новеллистических сборников. Встретившись после долгой разлуки, герои пытаются «завязать новый узел взаимности», но главным для них оказывается момент самоопределения, выработки новой жизненной и эстетической позиции. Атмосфера бурных споров сопровождает весь этот процесс. Идея постоянных еженедельных собраний вызывает неприятие Лотара, который ратует за свободу регламента и мнений, противопоставляя ее догматике и декларациям филистерских клубов. Сталкиваются разные точки зрения, которые аргументируются разнообразными историями и случаями. История пустынника – духовидца Серапиона, рассказанная Киприано, вновь рождает противоположные суждения, так же как и фантастический рассказ Теодора о советнике Креспеле и его жертве, прекрасной Антонии.

Киприан рассказывает о своей встрече с безумным графом П., который в один прекрасный день отказался от дипломатической карьеры, покинул свет и семью и удалился в лесную глушь, вообразив себя христианским мучеником отшельником Серапионом. Он живет в уединении, в полном согласии с самим собой, питается нехитрыми плодами земли и никак не желает вернуться в покинутый им мир. Воображение полностью заменило ему реальность. Для Гофмана был важен этот отказ героя от объективной действительности и уход в мир свободного воображения.

Такая способность, как считают друзья, под силу лишь поэтическому духу. История мнимого Серапиона становится основанием для эстетической программы, получившей название «серапионовского принципа». Этот принцип предполагает активное преображение действительности в сознании творческой натуры. Это преображение, однако, должно базироваться на учете реалий внешнего мира. Настоящий художник, по мысли «серапионовых братьев», отказываясь от буквального следования жизнеподобию, не должен уходить от большой правды, а напротив, способствовать «глубочайшему познанию» бытия, быть переводчиком его смысла на доступный всем язык образов.

«Серапионовский принцип», таким образом, не мыслился как уход от реальности, напротив, он требовал от художника глубокого проникновения в ее суть. Оно доступно только богатому воображению, поэтому художник столь часто прибегает к фантастике, к гротеску.

Гофмановская фантастика всегда преображала действительность, но смысл ее мог быть разным. Фантастические образы и ситуации могли быть и угадыванием сути мира в его открывшейся глазам художника аномальности, и выражением мечты о более совершенных формах жизни.

В поразительном этюде «Советник Креспель» как бы начерно проигрываются ситуации и сюжетные ходы, которые получат дальнейшее развитие в других произведениях Гофмана (одиноко стоящий «дом волшебника», откуда звучит прекрасная музыка, отец и дочь, которую он скрывает от света, смерть прекрасной женщины как романтическая метафора гармонии и красоты, которые неосуществимы в реальной жизни) и намечаются образы типичных гофмановских героев (молодые студент и композитор, профессор, чиновник и музыкант в одном лице, итальянская певица, филистеры, населяющие небольшой германский город и т.д.).

Тема музыки – магистральная в художественной системе новеллы – раскрывается в двух планах, реальном и фантастическом, сочетание и переплетение которых и образует «двоемирие». Истинное искусство, прекрасная музыка, возможна только в замкнутом мире, в уединенном доме Креспеля. Он сам прекрасно играет на скрипке, а его дочь Антония обладает дивным голосом. Но вне стен его дома музыка тут же превращается в средство развлечения профанов и филистеров и приносит истинному музыканту разочарование и несчастье.

Здесь дается, пожалуй, самая виртуозная разработка этой психологической – впрочем, и социальной тоже – проблематики. О заглавном герое там говорится: «Бывают люди, которых природа или немилосердный рок лишили покрова, под прикрытием коего мы, остальные смертные, неприметно для чужого глаза исходим в своих безумствах… Все, что у нас остается мыслью, у Креспеля тотчас же преобразуется в действие. Горькую насмешку, каковую, надо полагать, постоянно таит на своих устах томящийся в нас дух, зажатый в тиски ничтожной земной суеты, Креспель являет нам воочию в сумасбродных своих кривляньях и ужимках. Но это его громоотвод. Все вздымающееся в нас из земли он возвращает земле – но божественную искру хранит свято; так что его внутреннее сознание, я полагаю, вполне здраво, несмотря на все кажущиеся – даже бьющие в глаза – сумасбродства».

Это уже существенно иной поворот. Как легко заметить, речь тут идет не о романтическом индивиде только, а о человеческой природе вообще. Характеризует Креспеля один из «остальных смертных» и все время говорит «мы», «в нас». В глубинах-то душ, оказывается, все мы равны, все «исходим в своих безумствах», и линия раздела, пресловутое «двоемирие» начинается не на уровне внутренней, душевной структуры, а на уровне лишь внешнего ее выражения. То, что «остальные смертные» надежно скрывают под защитным покровом (все «земное»), у Креспеля, прямо по фрейдовски, не вытесняется вглубь, а, напротив, высвобождается вовне, «возвращается земле» (психологи фрейдовского круга так и назовут это «катарсисом» – по аналогии саристотелевским «очищением души»).

Но Креспель – и тут он вновь возвращается в романтический избранный круг – свято хранит «божественную искру». А возможно – причем сплошь и рядом – еще и такое, когда ни нравственность, ни сознание не оказываются в силах побороть» все вздымающееся в нас из земли».

Образ Креспеля, раскрывающийся постепенно, дан в восприятии молодого студента, который вначале думает, что тот держит в своей зловещей власти несчастную девушку, не зная, что это его дочь. Двойственность скрипки и голоса, которые идентичны, указывает на таинственную сферу священного и прекрасного, которая только при помощи людей и вещей может проявится в виде знаков земного бытия, и которая все время подвержена опасности быть разрушенной демоническими силами. Голос Антонии и звучание скрипки только на первый взгляд могут быть истолкованы внешними причинами. В действительности, принадлежа чувственной сфере, они указывают на сверхчувственные явления. Фантазия автора стремится посредством игры с такими знаками овладеть чудесами высшего мира.

Иными словами, в новелле Гофмана вновь происходит утверждение музыки в роли великого искусства и проводника в высшие сферы бытия.

«Как раз в это время Париж стал местом гнуснейших злодеяний, как раз в это время самое дьявольское, адское изобретение открыло легчайший способ их совершать…».

Так начинается предыстория событий в новелле Гофмана «Мадемуазель де Скюдери». Предыстория – потому что, рассказав со знанием дела о поимке шайки отравителей, орудовавших в столице Франции в конце XVII столетия, Гофман начинает повествование о серии таинственных ночных нападений, зачастую кончавшихся убийствами, погрузившими Париж в атмосферу страха.

С преступниками пытается безуспешно бороться знаменитый полицейский Дегрэ (лицо историческое). Увы, он оказывается бессильным – правда, ему удается арестовать некоего Оливье Брюсона, но, хотя все улики говорят против молодого человека, невеста арестованного (и дочь одного из убитых) клянется, что ее жених невиновен, что произошла чудовищная ошибка…

И тогда на помощь несчастной Мадлон приходит очаровательная старушка мадемуазель де Скюдери, автор сентиментальных романов, популярных при дворе Людовика XIV. Она убеждается в невиновности арестованного, а затем, уже с помощью его показаний, раскрывает ужасную тайну и изобличает настоящего преступника.

Таким образом, Гофман в своем произведении впервые вывел одновременно три образа, неизменно присутствующие затем во всех классических детективах: частного сыщика, соперничающего с ним полицейского и преступника. При этом частный сыщик поистине удивителен для раннего периода детективной литературы вообще – это не сыщик, а сыщица. Да еще какая!

Гофмановскую мадемуазель де Скюдери (имеющую не так много сходства с реальной французской писательницей) вполне можно рассматривать как первоначальный, еще не проработанный тщательно, но достаточно точный эскиз знаменитой мисс Марпл. Она обладает наблюдательностью, смелостью, остротой суждений.

Но все-таки, самым интересным здесь является не соперничество частного сыщика (сыщицы) и государственного полицейского, соперничество галантное, в духе галантного века. Поистине удивительным в новелле предстает третий обязательный персонаж – преступник. Он весьма необычен для раннего – первого – детектива, хотя редкий современный детективный роман обходится без него: это маньяк. «Мадемуазель де Скюдери» была первой в мировой литературе (написана в 1836 году, за пять лет до рассказов Эдгара По) историей о серийном убийце.

Эту новеллу с полным на то основанием можно назвать первым в мировой литературе детективом. Портрет Э.А.Т. Гофмана по праву должен занять место в галерее родоначальников жанра – причем предшествующее месту официально признанного «отца жанра». Мало того: вопреки утверждениям представителей следующего поколения, писателей т. н. «золотого века» классического детектива – что преступник не может быть безумцем (поскольку в этом случае нельзя раскрыть преступление путем логических умозаключений), именно о безумце, монстре повествует Гофман.

Гофмановский цикл энциклопедичен. Поле эстетической рефлексии в «Серапионовых братьях» не знает границ. Контекстуальные связи историй сближают прошлое и настоящее: эпоха антинаполеоновских войн и романтизма легко контактирует с новеллами об искусстве Средневековья и Возрождения («Состязание певцов», «Дож и догаресса», «Мастер Мартин-бочар и его подмастерья», «Синьор Формика», «Мадемуазель Скюдери»), со сказками и легендами («Фалунские рудники», «Щелкунчие и Мышиный царь»). Столь же значимы интертекстуальные связи: переложение сказки Гоцци «Ворон» в диалоге «Поэт и композитор» или же рассуждения о природе немецкого черта с привлечением примеров из новелл Ф. Ламотт-Фуке и Г. Клейста в прологе к пятому вечеру.

Интегрирующим началом этих связей, точкой пересечения «обрамляющего» и «обрамленного» текстов становится идея романтического искусства как важнейшего фактора преображения мышления и самой жизни. В этом смысле духовидец Серапион и образ поэта-романтика глубинно взаимосвязаны. Соответствие рассказанной истории «серапионовой фантазии», «серапионову духу» становится критерием ее высокой оценки.

На глазах читателя, сопрягая читаемые повести и их обсуждение, отыскивая «взаимозаменяемость событий» (так называется одна из повестей последнего вечера), Серапионовы братья, а вместе с ними и автор ведут строительство новой прозы, определяя ее новую архитектонику.

«Щелкунчик» – самая детская из гофмановских сказок, и то исполнена такой игры воображения и внутренней ироничности, что Теодор из «Серапионовых братьев» выражает вполне резонное соображение, что дети едва ли смогут уловить тонкие нити, связывающие сказку в единое целое, и в лучшем случае смогут позабавиться только ее отдельными деталями».

По словам исследователя, все герои гофмановских сказок сочетают в себе «…доверчивость детской души и силу художнического воображения. Эти качества помогают сказочным героям освободиться от ограниченности повседневной суеты и узреть чудо жизни. Потому что их цель – познание глубочайшей сути природы».

В новелле «Автомат» Гофман устами героев четко обозначает свою позицию по отношению к человекоподобным машинам: «Мне до глубины души противны механические фигуры, эти памятники то ли омертвевшей жизни, то ли ожившей смерти. Они ведь не воспроизводят человека, а издевательски вторят ему Я уверен, что большинство людей разделяют со мной это чувство. При виде таких фигур всем не по себе».

Особенное возмущение Гофмана вызывает то, что машины – такие, как реальные автоматы Вокансона (Vaucanson) и швейцарской семьи Жаке-Дроз (Jaquet-Droz) – вторгаются в духовную, творческую сферу, в сферу музыки. «Соединить живого человека с мертвыми фигурами, которые только копируют форму и движения человека В этом для меня заключено что-то тяжкое, зловещее, даже совсем жуткое. Воображаю себе, что можно, встроив внутрь фигур искусный механизм, научить их ловко и быстро танцевать, вот и пусть они исполняют тогда танец вместе с живыми людьми .Стремление механиков все точнее копировать и заменять механическими приспособлениями органы человеческого тела, способные производить музыкальные звуки, – это в моих глазах открытая война против принципа духовности. Однако духовность одерживает все более блестящие победы по мере того, как против нее восстают эти мнимые, кажущиеся силы».

Заключение

В творчестве Гофмана фантастика переплетается с реалистическим и сатирическим изображением окружающего мира. «Гофман со своими фантастическими карикатурами всегда и неизменно держится земной реальности», – писал о нем Гейне. Эта двуплановость так же, как и образ двойника, встречается во многих произведениях Гофмана. Причудливая фантастика Гофмана порой несет на себе печать мрачных и болезненных настроений, которые впоследствии были подхвачены писателями-декадентами.

Гофман, острый сатирик-реалист, выступает против феодальной реакции, мещанской ограниченности, тупости и самодовольства немецкой буржуазии. Именно это качество высоко ценил в его творчестве Гейне. Герои Гофмана – скромные и бедные труженики, чаше всего интеллигенты-разночинцы, страдающие от тупости, невежества и жестокости окружения.

Серапионовы братья Гофмана – понятие знаковое, что проявилось, например, в его мифологизации у русских «серапионов» 1920-х гг., где «идея дружеского союза творческих индивидуальностей, утверждавших независимость и самоценность каждого художественного таланта», противостояла идеологическому диктату.

Сам образ коллективного творческого братства, некоего «Серапионова ордена», вполне отвечал романтической идее жизнетворчества и особой миссии искусства. В «Серапионовых братьях» Гофман созидал новую философию искусства.

Влияние этого сборника на литературу XIX и XX века было очень велико – достаточно вспомнить кружок русских писателей «серебряного века».

Мотивы этих рассказов впоследствии легли в основу целого ряда произведений других писателей, композиторов.

Литература

гофман серапионовый брат сказка

1. Гофман Э.Т.А. Собр. соч.: В 6 т. – Т. 3. – М.: Худ. лит-ра, 1991.

2. Гофман Э.Т.А. Автомат // Гофман Э.Т.А. Крейслериана. Новеллы. – М., 1990.

3. Карельский А.В. Драма немецкого романтизма – М., 1992.

4. Клугер Даниэль. Баскервильская мистерия // http://www.varvar.ru/

5. Успенский Б.А. Поэтика композиции // Успенский Б.А. Семиотика искусства. М., 1995

6. Федоров Ф.П. О композиции «Серапионовых братьев» Э.Т.А. Гофмана // Вопросы сюжетосложения. – Рига, 1974.

7. Янушкевич А.С. Три эпохи литературной циклизации: Боккаччо – Гофман – Гоголь. // Вестник Томского государственного университета. Филология. – 2008. – №2 (3).

Читайте также:  Дон Жуан - краткое содержание новеллы Гофман
Ссылка на основную публикацию
Название: Художественный мир сборника “Серапионовы братья” Гофмана и система точек зрения в нём
Раздел: Рефераты по зарубежной литературе
Тип: реферат Добавлен 22:39:04 05 июня 2011 Похожие работы
Просмотров: 2321 Комментариев: 15 Оценило: 2 человек Средний балл: 5 Оценка: неизвестно Скачать