Горький Яшка читать текст полный онлайн

Максим Горький – Яшка

Жил-был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит – лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, – и хоть были у него кое-какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка – невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде – во цветах, на деревьях – херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

– Господи, – говорят, – ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё – имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки-ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё – славы твоея ради!

Слушает господь, – немножко морщится.

– Да уж ладно! – говорит. – Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, – пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только – спели бы вы хоть разок весёлое что-нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

– Господи, – кричат, – миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

– Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из-за райской яблони, – тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних – глаза выколоты, у других – головы отрублены, – угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка – говорит господь тихонько апостолу Петру:

– Много у меня, Пётр, праведников, а – скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай – чрезмерно.

Отвечает апостол Пётр:

– Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да – ведь как теперь изменишь? Это – Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил.

– Эх, Павел, Павел! – вздыхает господь. – И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет.

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями-то хвастают? – думает Яшка, глядя на святых. – Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а – ничего!»

И стало Яшке жалко бога, – какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, – вышел Яшка из-за яблони, подошёл к престолу и говорит:

– Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

– Чего рано помер?

– Да-а, – сказал Яшка, – рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох.

– Али трудно жилось? – ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и – сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

– Слушай-ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

– Зачем? – спросил господь.

– Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно.

– Чудак! – усмехнулся господь. – Да ведь тебя там опять колотить будут!

– Ничего! – сказал Яшка. – Поколотят за дело – не пожалуюсь, а зря будут бить – не дамся!

– Храбрый ты! – усмехнулся господь.

– Слушай-ко, – деловито сказал Яшка, – ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, – ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

– Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

– Жалко! – сказал Яшка. – Надоедные больно угодники-то твои!

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

– Ну, спасибо тебе, друг мой милый, – за все века ты первый пожалел меня! И – верно ты надумал, – с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди – жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях – тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру-апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

– Прощай! – сказал Яшка, кивнув головой господу. – Не скучай, я скоро вернусь!

Впервые сказка напечатана в журнале «Северное сияние», 1919, № 1 – 2, январь – февраль.

Сюжет рассказа Яшка Горького

Основным персонажем произведения является мальчик по имени Яшка.

Едва Яшке исполняется десять лет, мальчик умирает, не выдержав тяжелой земной жизни, в которой на его долю выпадают лишь избиения и постоянный голод. После смерти Яшка оказывается в раю, попав туда за земные страдания.

Очутившись в райском месте, мальчик видит вокруг великолепную природу с зеленым лугом, необычными цветами и ощущает невиданную до этого момента радость существования, мечтая, что будет проводить время в веселье и радости.

Однако эту восторженную картину портят находящиеся в раю святые угодники, которые беспрестанно ведут разговоры о своих прошлых мучениях, преподнося их в качестве собственных заслуг. Они не видят окружающей их красоты и не желают ничем более заниматься, только как говорить о своих земных муках.

Даже господу богу их поведение надоело, поскольку он утомился слушать святых угодников.

Яшка вскоре тоже устал от беспрерывных жалоб угодников, мальчик скучает так, что не может ни кушать, ни пить. Он решает попросить у бога возможности снова оказаться на земле, несмотря на его прошлую тяжелую жизнь. Яшка мечтает, очутившись в земной жизни, осуществлять помощь людям, утешая их в горе и веселя в печалях, научившись игре на балалайке. Бог освобождает Яшку от занудной жизни в раю.

Основная идея сказки заключается в желании человека, даже маленького, бороться за лучшее будущее.

Несколько интересных материалов

«Моцарт и Сальери» – одно из произведений цикла «маленькие трагедии А.С. Пушкина. Эта пьеса повествует о двух известных композиторах. Один из них – Антонио Сальери

Беспокоится ворон за свой род: люди убивают, еды все меньше да более взрослые птицы жизни не дают. Может скоро, и вороны исчезнут.

В центре событий гиена, которая обладает миловидной внешностью, которую описывает автор. Несмотря на приятный и привлекательный внешний вид, она обладает достаточно скверным характером, который у всех окружающих

Жил на свете умный пескарь. Он хорошо запомнил рассказы и поучения отца, который в молодости чуть не попал в уху. Понимая, что опасность подстерегает его со всех сторон, решил защитить себя и вырыл нору такого размера

Горький Яшка читать текст полный онлайн

Жил-был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит – лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, – и хоть были у него кое-какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка – невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде – во цветах, на деревьях – херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

– Господи, – говорят, – ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё – имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки-ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё – славы твоея ради!

Слушает господь, – немножко морщится.

– Да уж ладно! – говорит. – Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, – пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только – спели бы вы хоть разок весёлое что-нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

– Господи, – кричат, – миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

– Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из-за райской яблони, – тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних – глаза выколоты, у других – головы отрублены, – угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка – говорит господь тихонько апостолу Петру:

– Много у меня, Пётр, праведников, а – скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай – чрезмерно.

Отвечает апостол Пётр:

– Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да – ведь как теперь изменишь? Это – Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил.

– Эх, Павел, Павел! – вздыхает господь. – И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет.

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями-то хвастают? – думает Яшка, глядя на святых. – Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а – ничего!»

И стало Яшке жалко бога, – какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, – вышел Яшка из-за яблони, подошёл к престолу и говорит:

– Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

– Чего рано помер?

– Да-а, – сказал Яшка, – рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох.

– Али трудно жилось? – ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и – сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

– Слушай-ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

– Зачем? – спросил господь.

– Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно.

– Чудак! – усмехнулся господь. – Да ведь тебя там опять колотить будут!

– Ничего! – сказал Яшка. – Поколотят за дело – не пожалуюсь, а зря будут бить – не дамся!

– Храбрый ты! – усмехнулся господь.

– Слушай-ко, – деловито сказал Яшка, – ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, – ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

– Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

– Жалко! – сказал Яшка. – Надоедные больно угодники-то твои!

Читайте также:  Обрыв - краткое содержание романа Гончарова

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

– Ну, спасибо тебе, друг мой милый, – за все века ты первый пожалел меня! И – верно ты надумал, – с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди – жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях – тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру-апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

– Прощай! – сказал Яшка, кивнув головой господу. – Не скучай, я скоро вернусь!

ПРИМЕЧАНИЯ
ЯШКА
с к а з к а

Впервые напечатано в журнале «Северное сияние», 1919, № 1 – 2, январь – февраль.

В собрания сочинений не включалось.

Печатается по рукописи (Архив А. М. Горького).

ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: Яшка

НАСТРОЙКИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

СОДЕРЖАНИЕ

  • 1

Жил-был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит – лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, – и хоть были у него кое-какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка – невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде – во цветах, на деревьях – херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

– Господи, – говорят, – ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё – имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки-ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё – славы твоея ради!

Слушает господь, – немножко морщится.

– Да уж ладно! – говорит. – Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, – пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только – спели бы вы хоть разок весёлое что-нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

– Господи, – кричат, – миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

– Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из-за райской яблони, – тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних – глаза выколоты, у других – головы отрублены, – угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка – говорит господь тихонько апостолу Петру:

– Много у меня, Пётр, праведников, а – скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай – чрезмерно…

Отвечает апостол Пётр:

– Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да – ведь как теперь изменишь? Это – Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил…

– Эх, Павел, Павел! – вздыхает господь. – И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет…

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями-то хвастают? – думает Яшка, глядя на святых. – Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а – ничего!»

И стало Яшке жалко бога, – какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, – вышел Яшка из-за яблони, подошёл к престолу и говорит:

– Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

– Чего рано помер?

– Да-а, – сказал Яшка, – рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох…

– Али трудно жилось? – ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и – сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

– Слушай-ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

– Зачем? – спросил господь.

– Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно…

– Чудак! – усмехнулся господь. – Да ведь тебя там опять колотить будут!

– Ничего! – сказал Яшка. – Поколотят за дело – не пожалуюсь, а зря будут бить – не дамся!

– Храбрый ты! – усмехнулся господь.

– Слушай-ко, – деловито сказал Яшка, – ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, – ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

– Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

– Жалко! – сказал Яшка. – Надоедные больно угодники-то твои!

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

– Ну, спасибо тебе, друг мой милый, – за все века ты первый пожалел меня! И – верно ты надумал, – с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди – жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях – тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру-апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

– Прощай! – сказал Яшка, кивнув головой господу. – Не скучай, я скоро верн

Про Иванушку-дурачка. М. Горький

Сказка М. Горького «Про Иванушку-дурачка» с иллюстрациями А. Винокурова, Л. Шварцмана

Жил-был Иванушка-дурачок, собою красавец, а что ни сделает, все у него смешно выходит — не так, как у людей.

Нанял его в работники один мужик, а сам с женой собрался в город; жена и говорит Иванушке:

— Останешься ты с детьми, гляди за ними, накорми их!

— А чем? — спрашивает Иванушка.

— Возьми воды, муки, картошки, покроши да свари — будет похлебка!

— Дверь стереги, чтобы дети в лес не убежали!

Уехал мужик с женой; Иванушка влез на полати, разбудил детей, стащил их на пол, сам сел сзади их и говорит:

— Ну, вот, я гляжу за вами!

Посидели дети некоторое время на полу, — запросили есть: Иванушка втащил в избу кадку воды, насыпал в нее полмешка муки, меру картошки, разболтал все коромыслом и думает вслух:

— А кого крошить надо?

Услыхали дети — испугались:

— Он, пожалуй, нас искрошит!

И тихонько убежали вон из избы.

Иванушка посмотрел вслед им, почесал затылок,— соображает: «Как же я теперь глядеть за ними буду? Да еще дверь надо стеречь, чтобы она не убежала!»

Заглянул в кадушку и говорит:

— Варись, похлебка, а я пойду за детьми глядеть!

Снял дверь с петель, взвалил ее на плечи себе и пошел в лес; вдруг навстречу ему Медведь шагает — удивился, рычит:

— Эй ты, зачем дерево в лес несешь?

Рассказал ему Иванушка, что с ним случилось,— Медведь сел на задние лапы и хохочет:

— Экой ты дурачок! Вот я тебя съем за это!

А Иванушка говорит:

— Ты лучше детей съешь, чтоб они в другой раз отца-матери слушались, в лес не бегали!

Медведь еще сильней смеется, так и катается по земле со смеху!

— Никогда такого глупого не видал! Пойдем, я тебя жене своей покажу!

Повел его к себе в берлогу. Иванушка идет, дверью за сосны задевает.

— Да брось ты ее! — говорит Медведь.

— Нет, я своему слову верен: обещал стеречь, так уж устерегу!

Пришли в берлогу. Медведь говорит жене:

— Гляди, Маша, какого я тебе дурачка привел! Смехота!

А Иванушка спрашивает Медведицу:

— Тетя, не видала ребятишек?

— Ну-ка, покажи, не мои ли это?

Показала ему Медведица трех медвежат; он говорит:

— Не эти, у меня двое было.

Тут и Медведица видит, что он глупенький, тоже смеется:

— Да ведь у тебя человечьи дети были!

— Ну да, — сказал Иванушка, — разберешь их, маленьких-то, какие чьи!

— Вот забавный! — удивилась Медведица и говорит мужу: — Михайло Потапыч, не станем его есть, пусть он у нас в работниках живет!

— Ладно,— согласился Медведь,— он хоть и человек, да уж больно безобидный!

Дала Медведица Иванушке лукошко, приказывает:

— Поди-ка набери малины лесной, — детишки проснутся, я их вкусненьким угощу!

— Ладно, это я могу! — сказал Иванушка.— А вы дверь постерегите!

Пошел Иванушка в лесной малинник, набрал малины полное лукошко, сам досыта наелся, идет назад к медведям и поет во все горло:

Эх, как неловки
Божий коровки!
То ли дело — муравьи
Или ящерицы!

Пришел в берлогу, кричит:

Медвежата подбежали к лукошку, рычат, толкают друг друга, кувыркаются, — очень рады!

А Иванушка, глядя на них, говорит:

— Эхма, жаль, что я не Медведь, а то и у меня дети были бы!

Медведь с женой хохочут.

— Ой, батюшки мои! — рычит Медведь. — Да с ним жить нельзя, со смеху помрешь!

— Вот что, — говорит Иванушка, — вы тут постерегите дверь, а я пойду ребятишек искать, не то хозяин задаст мне!

А Медведица просит мужа:

— Миша, ты бы помог ему!

— Надо помочь, — согласился Медведь, — уж очень он смешной!

Пошел Медведь с Иванушкой лесными тропами, идут — разговаривают по-приятельски.

— Ну и глупый же ты! — удивляется Медведь, а Иванушка спрашивает его:

— И я не знаю. Ты — злой?

— А по-моему — кто зол, тот и глуп. Я вот тоже не злой. Стало быть, оба мы с тобой не дураки будем!

— Ишь ты, как вывел! — удивился Медведь.

Вдруг видят: сидят под кустом двое детей, уснули. Медведь спрашивает:

— Это твои, что ли?

— Не знаю, — говорит Иванушка, — надо их спросить. Мои — есть хотели.

Разбудили детей, спрашивают:

— Ну, — сказал Иванушка, — значит, это и есть мои! Теперь я поведу их в деревню, а ты, дядя, принеси, пожалуйста, дверь, а то самому мне некогда, мне еще надобно похлебку варить!

— Уж ладно! — сказал Медведь.— Принесу!

Идет Иванушка сзади детей, смотрит за ними в землю, как ему приказано, а сам поет:

Эх, вот так чудеса!
Жуки ловят зайца,
Под кустом сидит лиса,
Очень удивляется!

Пришел в избу, а уж хозяева из города воротились, видят: посреди избы кадушка стоит, доверху водой налита, картошкой насыпана да мукой, детей нет, дверь тоже пропала, — сели они на лавку и плачут горько.

— О чем плачете? — спросил их Иванушка.

Тут увидали они детей, обрадовались, обнимают их, а Иванушку спрашивают, показывая на его стряпню в кадке:

— Это чего ты наделал?

— Да разве так надо?

— А я почему знаю — как?

— А дверь куда девалась?

— Сейчас ее принесут, — вот она!

Выглянули хозяева в окно, а по улице идет Медведь, дверь тащит, народ от него во все стороны бежит, на крыши лезут, на деревья; собаки испугались — завязли, со страху, в плетнях, под воротами; только один рыжий петух храбро стоит среди улицы и кричит на Медведя:

Горький Яшка читать текст полный онлайн

Рассказ, сказка М. Горького

Произведение написано в 1918 году.

Читайте также:  Коновалов - краткое содержание рассказа Горького

Жил—был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит — лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, — и хоть были у него кое—какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка — невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде — во цветах, на деревьях — херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

— Господи, — говорят, — ты гляди—ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё – имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки—ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё — славы твоея ради!

Слушает господь, — немножко морщится.

— Да уж ладно! — говорит. — Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, — пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только — спели бы вы хоть разок весёлое что—нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

— Господи, — кричат, — миленький ты наш, погляди—ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

— Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из—за райской яблони, — тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних — глаза выколоты, у других – головы отрублены, — угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка — говорит господь тихонько апостолу Петру:

— Много у меня, Пётр, праведников, а — скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай – чрезмерно.

Отвечает апостол Пётр:

— Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да — ведь как теперь изменишь? Это – Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил.

— Эх, Павел, Павел! — вздыхает господь. — И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет.

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями—то хвастают? — думает Яшка, глядя на святых. — Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а — ничего!»

И стало Яшке жалко бога, — какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, — вышел Яшка из—за яблони, подошёл к престолу и говорит:

— Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

— Чего рано помер?

— Да—а, — сказал Яшка, — рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох.

— Али трудно жилось? — ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и — сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

— Слушай—ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

— Зачем? — спросил господь.

— Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно.

— Чудак! — усмехнулся господь. — Да ведь тебя там опять колотить будут!

— Ничего! — сказал Яшка. — Поколотят за дело — не пожалуюсь, а зря будут бить – не дамся!

— Храбрый ты! — усмехнулся господь.

— Слушай—ко, — деловито сказал Яшка, — ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, — ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

— Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

— Жалко! — сказал Яшка. — Надоедные больно угодники—то твои!

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

— Ну, спасибо тебе, друг мой милый, — за все века ты первый пожалел меня! И – верно ты надумал, — с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди — жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях — тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру—апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

— Прощай! — сказал Яшка, кивнув головой господу. — Не скучай, я скоро вернусь!

Текст книги “Яшка”

Автор книги: Максим Горький

Жанр: Сказки, Детские книги

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Максим Горький
Яшка

Жил-был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит – лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, – и хоть были у него кое-какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка – невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде – во цветах, на деревьях – херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

– Господи, – говорят, – ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё – имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки-ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё – славы твоея ради!

Слушает господь, – немножко морщится.

– Да уж ладно! – говорит. – Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, – пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только – спели бы вы хоть разок весёлое что-нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

– Господи, – кричат, – миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

– Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из-за райской яблони, – тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних – глаза выколоты, у других – головы отрублены, – угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка – говорит господь тихонько апостолу Петру:

– Много у меня, Пётр, праведников, а – скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай – чрезмерно…

Отвечает апостол Пётр:

– Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да – ведь как теперь изменишь? Это – Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил…

– Эх, Павел, Павел! – вздыхает господь. – И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет…

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями-то хвастают? – думает Яшка, глядя на святых. – Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а – ничего!»

И стало Яшке жалко бога, – какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, – вышел Яшка из-за яблони, подошёл к престолу и говорит:

– Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

– Чего рано помер?

– Да-а, – сказал Яшка, – рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох…

– Али трудно жилось? – ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и – сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

– Слушай-ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

– Зачем? – спросил господь.

– Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно…

– Чудак! – усмехнулся господь. – Да ведь тебя там опять колотить будут!

– Ничего! – сказал Яшка. – Поколотят за дело – не пожалуюсь, а зря будут бить – не дамся!

– Храбрый ты! – усмехнулся господь.

– Слушай-ко, – деловито сказал Яшка, – ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, – ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

– Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

– Жалко! – сказал Яшка. – Надоедные больно угодники-то твои!

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

– Ну, спасибо тебе, друг мой милый, – за все века ты первый пожалел меня! И – верно ты надумал, – с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди – жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях – тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру-апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

– Прощай! – сказал Яшка, кивнув головой господу. – Не скучай, я скоро вернусь!

Это произведение, предположительно, находится в статусе ‘public domain’. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Горький «Миша»

Максим Горький «Миша»

Миша был мальчик-непоседа, ему всегда хотелось что-нибудь делать, и, если его не отпускали гулять, он целый день вертелся, как волчок, под ногами взрослых.

Каждому мальчику и девочке хорошо известно, что взрослые — народ, всегда занятый какими-то скучными делами, поэтому они ужасно часто говорят маленьким:

Мише особенно часто приходилось слышать это слово и от мамы, которая вечно была занята делами, и от папы, который целые дни сидел у себя в кабинете, сочиняя разные книжки, очень большие и, должно быть, скучные, — Мише не давали читать эти книжки.

Мама была очень хорошая, точно куколка, и папа тоже, но он был похож не на куклу, а на индейца.

Вот однажды перед весной, когда погода испортилась, каждый день шел дождь и снег, гулять было нельзя и Миша особенно усердно мешал папе с мамой заниматься делами, папа спросил его:

— Слушай, Миша, тебе очень скучно?

— Как арифметика! — сказал Миша.

Ну, возьми вот эту тетрадку и записывай в нее все интересное, что с тобой случится, понимаешь? Это называется: «Дневник». Ты будешь вести дневник!

Миша взял тетрадку и спросил:

— А что случится интересное?

Читайте также:  Старуха Изергиль - краткое содержание рассказа Горький

— Я же не знаю! — сказал папа, закуривая папироску.

— А почему не знаешь?

— Потому что когда я был маленький, то плохо учился и ко всем приставал с глупыми вопросами, а сам ни о чем не думал, — понял? Ну иди!

Миша понял, что папа намекает на него и не желает говорить с ним; он хотел обидеться, Миша, да уж очень хорошие глаза были у папы. Он только спросил:

— А кто будет делать интересное?

— Ты сам, — ответил папа. — Уходи, пожалуйста, не мешай!

Миша ушел в свою комнату, разложил тетрадку на столе и, подумав, написал на первой странице:

Папа дал мне хоршую тетрадку. Если я буду писать в нее что хочу, так будет интереснее».

Написал, посидел немножко, осмотрел комна- все в ней такое знакомое.

Он встал и отправился к папе. Папа встретил его нелюбезно:

— Ты, брат, опять явился?

— Смотри, — сказал Миша, подавая тетрадку, — вот я уж написал. Так надо?

— Так, так, — торопливо сказал папа. — Только «это» пишется через «э», и не «хоршую», а «хорошую», — иди!

— А что надо еще писать? — спросил Миша, подумав.

— Всё, что хочешь! Выдумай что-нибудь и пиши. стихи пиши!

— Не которые, а сам сочини! Отстань, приставала!

Папа взял его за руку, вывел за дверь и плотно закрыл ее. Это уж было невежливо, и теперь Миша обиделся. Придя к себе, он снова сел за стол, развернул тетрадь и стал думать: «И чего бы еще написать?» Было скучно. Мама считает белье в столовой; в кухню, где всегда интересно, не велят ходить, а на улице — дождь и туман.

Было утро, четверть десятого, Миша посмотрел на часы и вдруг тихонько усмехнулся, а потом написал:

«На стене висят часы,

У них стрелки, как усы».

Он очень обрадовался, что у него вышли стихи; вскочил и побежал в столовую, крича:

— Мам, мам, я стихи сочинил, смотри-ка!

— Девять, — сказала мама, перекладывая салфетки. — Не мешай. Десять, одиннадцать.

Миша обнял ее одной рукой за шею, а другой поднес тетрадку прямо к носу ей.

— Да мама же! Ты посмотри.

— Двенадцать, — о, господи! Ты меня свалишь на пол.

Она все-таки взяла тетрадку, прочитала стихи и огорчила Мишу, сказав:

— Ну, это, наверное, папа тебе подсказал, а во-вторых, «на стене» пишется через ять в обоих случаях.

— И в стихах через ять? — печально спросил Миша.

— Да, да, в стихах, — не мешай мне, пожалуйста; иди, занимайся!

— Ах! Ну, пиши стихи дальше.

— А как надобно дальше?

— Придумай сам. Ну, висят часы, они тикают звучно. и еще что-нибудь, вот и будут стихи.

— Хорошо, — сказал Миша и покорно ушел к себе.

Там он написал о часах мамины слова: «Часы тикают звучно», но дальше ничего не мог придумать, а уж как старался, даже подбородок себе выпачкал чернилами, не только пальцы.

И вдруг, как будто кто-то подсказал ему, — 0н придумал четвертую строку:

«А мне все-таки скучно!»

Это правда: Мише было очень скучно, но когда он написал четвертую строку, то ему от радости даже жарко стало. Он вскочил и стремглав помчался к папе, но папа — хитрый человек! — запер дверь кабинета. Миша постучал.

— Кто там? — спросил папа из-за двери.

— Открой скорее, — горячо сказал Миша, — это я. Я стихи написал, очень ловко.

— Поздравляю, продолжай, — пробормотал папа.

— Так я хочу прочитать тебе!

Миша наклонился к скважине дверного замка и прочитал стихи, но вышло так, как будто он в колодец кричал, — папа не ответил ему.

Это окончательно обидело Мишу, он снова тихонько ушел в свою комнату, минуту постоял у окна, прижав лоб к холодному стеклу, а потом сел за стол и начал писать то, что думал.

«Папа обманул меня, что если писать дневник, так будет интересно, — ничего не будет. Это он, чтобы я ему не мешал. Уж я знаю. Когда мама сердится, он называет маму злая курица, а сам тоже. Вчера я играл в кегли его серебряным портсигаром, так он рассердился получше мамы. А сам говорит. Они оба такие. Когда Нина Петровна, которая поет, разбила чашку, так они сказали: это ничего и пустяки, а когда я чего-нибудь разбиваю, так они говорят сто слов».

Вспомнив, как несправедливо обращаются с ним папа и мама, Миша едва не заплакал, так жалко ему стало и себя, и папу с мамой; оба они такие хорошие, а с ним не умеют хорошо вести себя.

Он встал и снова подошел к окну: на карнизе сидел, ощипываясь, мокрый воробей.

Миша долго смотрел, как он прихорашивается, разглаживая желтым носом русые свои перья, около носа они заершились у него, точно усы у папы.

Потом Миша подумал стихами:

Тонкие, как спички.

Глазки — точно бусинки,

Дальше стихами не думалось, но и этого было Достаточно. Миша почувствовал гордость собою, подбежал к столу, записал стихи и приписал еще:

«Стихи писать очень просто, нужно только посмотреть на что-нибудь, вот и все, а они уж сами сложатся. Пускай папа не форсит, я тоже захочу, так буду писать книжки, да еще стихами. Научусь ставить знаки препинания и ять где надо, вот и буду. Рама, мама, упряма, дама. Из этого тоже можно сделать стихи, а я не хочу. Я не буду писать стихи и дневник тоже. Если вам не интересно, так и мне тоже, и не надо заставлять меня писать. И, пожалуйста, не приставайте ко мне».

Мише стало так грустно, что он чуть-чуть не заплакал, но в это время пришла учительница Ксения Ивановна, маленькая, румяная, с жемчужными капельками тумана на бровях.

— Здравствуй, — сказала она. — Отчего ты такой надутый?

Миша важно нахмурил брови.

— Не мешайте мне! — проговорил он папиным голосом и написал в тетрадке:

«Папа называет учительницу курносенькой девчушкой и что ей еще надо в куклы играть».

— Что с тобой? — удивилась учительница, растирая кукольными лапками свои розовые щеки. — Что ты пишешь?

— Нельзя сказать, — ответил Миша. — Это папа велел написать дневник и все интересное, о чем я думаю. Обо всем.

— Что же ты придумал интересного? — спросила учительница, заглянув в тетрадку.

— Еще ничего нет, только стихи, — сказал Миша.

— Ошибок-то, ошибок! — воскликнула учительница. — Стихи, да. Ну, это, конечно, папа сочинил, а не ты.

Миша снова обиделся: что такое? Никто не верит ему! И сказал учительнице:

— Если так, тогда я не буду заниматься!

— Потому что не буду!

Тут учительница прочитала то, что Миша написал о ней, покраснела, взглянула в зеркало и тоже обиделась:

— Ах ты и про меня написал, вот как! Это правда, что папа говорит?

— Вы думаете, он вас боится? — спросил Миша.

Учительница подумала, еще раз взглянула в зеркало и сказала:

— Так, не хочешь заниматься?

— Хорошо. Пойду спрошу, как посмотрит на это мама.

Миша посмотрел вслед ей и стал писать:

«Я накапризничал Ксении Ивановне, как мама папе, пусть она не пристает и не мешает. Если меня никто не любит, то все равно. Потом л извинюсь перед учительницей и тоже запишу в тетрадку. И буду писать целый день, как папа, и никто меня не увидит. И обедать не буду никогда, даже когда на сладкое печеные яблоки. Не буду ночью спать, все пишу-пишу, и пусть мама утром говорит мне, как папе, что я изведусь и у меня будут нервы. И плачет. А мне все равно. Если меня никто не любит, так уж все равно».

Он едва успел дописать, как в комнату вошла мама с Ксенией Ивановной; мама молча взяла у него тетрадку, и ее милые глаза, улыбаясь, стали читать Мишины мысли.

— Господи, — тихонько воскликнула она. — Ах, какой. нет, это нужно показать отцу!

Она ушла с тетрадкой в руках.

«Накажут!» — подумал Миша и спросил учительницу:

— Но если ты не слушаешься.

— Я не лошадь, чтобы слушаться.

— Миша! — вскричала учительница, но Миша сердито продолжал:

— Я не могу учиться и думать обо всем и все записывать.

Он мог бы сказать еще многое, но вошла горничная и сказала, что его зовет папа.

— Слушай-ка, брат! — заговорил папа, придерживая ладонью усы, чтобы они не шевелились, а в другой руке зажав Мишину тетрадку, — поди-ка сюда!

Папины серые глаза светились весело, а мама лежала на диване, уткнув голову в кучу маленьких подушек, и плечи ее дрожали, как будто она смеялась.

«Не накажут», — догадался Миша.

Папа поставил его перед собой, сжал коленями и, приподняв пальцем Мишин подбородок, спросил:

— Ты капризничаешь, да?

— Да, капризничаю, — сознался Миша.

— Ну все-таки, зачем?

— Да я не знаю, — сказал Миша, подумав. — Ты не обращаешь на меня внимания, мама тоже не обращает, и учительница тоже. нет, она не тоже, — она пристает!

— Ты обиделся? — тихонько спросил папа.

— Ну да, обиделся, конечно.

— А ты не обижайся! — дружески посоветовал папа. — Это не я обижаю и не мама, — видишь, она хохочет тихонько, валяясь на диване? И мне тоже смешно, да я уж потом похохочу.

— А почему смешно? — спросил Миша.

— Я тебе скажу почему, только после.

— Нет, почему? — настаивал Миша.

— Да, видишь ли, ты у нас очень смешной! Ну-у, — недоверчиво сказал Миша.

Папа посадил его на колени себе и сказал, пощекотав за ухом:

Давай говорить серьезно, ладно?

— Ладно, — согласился Миша и нахмурил брови.

— Никто тебя не обижал, это плохая погода обижает тебя, понял? Была бы хорошая погода, солнце, весна, ты бы гулял, и все было бы хорошо! А в дневнике ты чепуху написал.

— Сам велел, — сказал Миша, пожимая плечами.

— Ну, брат, чепуху писать я тебя не просил!

— Может, не просил, — согласился Миша. — Я уж не помню. А у меня чепуха вышла?

— Вышла, брат! — сказал папа, качая головой.

— А у тебя, когда ты пишешь, тоже чепуха выходит? — спросил Миша.

Мама вскочила с дивана и убежала, точно у нее кофе перекипел, она даже зафыркала, как фыркает кипящий кофейник. Миша понял, что это она смеется, но только не хочет показать, что ей смешно.

Эти взрослые — тоже порядочные притворяшки.

Папе тоже хотелось смеяться, он надул щеки докрасна, ощетинил усы и фыркал носом.

— У меня, — сказал он, — тоже иногда чепуха выходит. Это очень трудно — писать, чтобы все было хорошо и правдиво. Стишки ты придумал неплохо, а все остальное не годится.

— Почему? — спросил Миша.

— Сердито очень. Ты у меня — критик, а я не знал этого, — ты всех критикуешь. Это нужно начинать с себя самого, ты сначала себя хорошенько раскритикуй. А то и этого не надо, давай лучше бросим писать дневник.

Раскрашивая красным и синим карандашом папину бумагу, Миша сказал:

— Давай бросим, а то это тоже скучно, как учиться. Только ты сам ведь выдумал это, — ты сказал: «Пиши, будет интересно». Я и стал писать, а ничего не случилось. Слушай-ка, можно сегодня не учиться?

— Почему? — спросил папа.

— Я лучше почитаю с Ксенией Ивановной.

— Можно не учиться, — весело согласился папа. — Только нам с тобой надобно извиниться перед учительницей, а то мы наговорили и написали про нее не. ладно!

Папа встал и, ведя Мишу за руку в его комнату, тихонько сказал:

— Конечно, это правда, что она немножко курносенькая, но лучше не напоминать ей об этом. Этого, брат, не исправишь словами, и нос на всю жизнь дается тот или иной. Вот у тебя веснушки на носу и по всей рожице, — ладно ли будет, если я тебя стану звать пестреньким?

— Неладно, — согласился Миша.

На этом и кончается благополучная история о том, как Миша писал дневник.

Ссылка на основную публикацию