Горький Яшка читать текст полный онлайн

Горький Яшка читать текст полный онлайн

Жил-был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит – лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, – и хоть были у него кое-какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка – невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде – во цветах, на деревьях – херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

– Господи, – говорят, – ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё – имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки-ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё – славы твоея ради!

Слушает господь, – немножко морщится.

– Да уж ладно! – говорит. – Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, – пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только – спели бы вы хоть разок весёлое что-нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

– Господи, – кричат, – миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

– Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из-за райской яблони, – тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних – глаза выколоты, у других – головы отрублены, – угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка – говорит господь тихонько апостолу Петру:

– Много у меня, Пётр, праведников, а – скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай – чрезмерно.

Отвечает апостол Пётр:

– Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да – ведь как теперь изменишь? Это – Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил.

– Эх, Павел, Павел! – вздыхает господь. – И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет.

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями-то хвастают? – думает Яшка, глядя на святых. – Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а – ничего!»

И стало Яшке жалко бога, – какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, – вышел Яшка из-за яблони, подошёл к престолу и говорит:

– Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

– Чего рано помер?

– Да-а, – сказал Яшка, – рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох.

– Али трудно жилось? – ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и – сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

– Слушай-ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

– Зачем? – спросил господь.

– Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно.

– Чудак! – усмехнулся господь. – Да ведь тебя там опять колотить будут!

– Ничего! – сказал Яшка. – Поколотят за дело – не пожалуюсь, а зря будут бить – не дамся!

– Храбрый ты! – усмехнулся господь.

– Слушай-ко, – деловито сказал Яшка, – ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, – ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

– Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

– Жалко! – сказал Яшка. – Надоедные больно угодники-то твои!

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

– Ну, спасибо тебе, друг мой милый, – за все века ты первый пожалел меня! И – верно ты надумал, – с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди – жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях – тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру-апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

– Прощай! – сказал Яшка, кивнув головой господу. – Не скучай, я скоро вернусь!

ПРИМЕЧАНИЯ
ЯШКА
с к а з к а

Впервые напечатано в журнале «Северное сияние», 1919, № 1 – 2, январь – февраль.

В собрания сочинений не включалось.

Печатается по рукописи (Архив А. М. Горького).

Текст книги “Яшка”

Это произведение, предположительно, находится в статусе ‘public domain’. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Автор книги: Максим Горький

Жанр: Сказки, Детские книги

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Максим Горький
Яшка

Жил-был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит – лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, – и хоть были у него кое-какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка – невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде – во цветах, на деревьях – херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

– Господи, – говорят, – ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё – имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки-ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё – славы твоея ради!

Слушает господь, – немножко морщится.

– Да уж ладно! – говорит. – Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, – пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только – спели бы вы хоть разок весёлое что-нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

– Господи, – кричат, – миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

– Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из-за райской яблони, – тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних – глаза выколоты, у других – головы отрублены, – угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка – говорит господь тихонько апостолу Петру:

– Много у меня, Пётр, праведников, а – скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай – чрезмерно…

Отвечает апостол Пётр:

– Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да – ведь как теперь изменишь? Это – Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил…

– Эх, Павел, Павел! – вздыхает господь. – И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет…

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями-то хвастают? – думает Яшка, глядя на святых. – Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а – ничего!»

И стало Яшке жалко бога, – какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, – вышел Яшка из-за яблони, подошёл к престолу и говорит:

– Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

– Чего рано помер?

– Да-а, – сказал Яшка, – рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох…

– Али трудно жилось? – ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и – сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

– Слушай-ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

– Зачем? – спросил господь.

– Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно…

– Чудак! – усмехнулся господь. – Да ведь тебя там опять колотить будут!

– Ничего! – сказал Яшка. – Поколотят за дело – не пожалуюсь, а зря будут бить – не дамся!

Читайте также:  Страсти-мордасти - краткое содержание рассказа Горького

– Храбрый ты! – усмехнулся господь.

– Слушай-ко, – деловито сказал Яшка, – ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, – ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

– Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

– Жалко! – сказал Яшка. – Надоедные больно угодники-то твои!

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

– Ну, спасибо тебе, друг мой милый, – за все века ты первый пожалел меня! И – верно ты надумал, – с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди – жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях – тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру-апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

– Прощай! – сказал Яшка, кивнув головой господу. – Не скучай, я скоро вернусь!

Это произведение, предположительно, находится в статусе ‘public domain’. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Горький Яшка читать текст полный онлайн

Жил-был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит — лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, — и хоть были у него кое-какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка — невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде — во цветах, на деревьях — херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

— Господи, — говорят, — ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё — имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки-ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё — славы твоея ради!

Слушает господь, — немножко морщится.

— Да уж ладно! — говорит. — Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, — пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только — спели бы вы хоть разок весёлое что-нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

— Господи, — кричат, — миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

— Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из-за райской яблони, — тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних — глаза выколоты, у других — головы отрублены, — угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка — говорит господь тихонько апостолу Петру:

— Много у меня, Пётр, праведников, а — скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай — чрезмерно…

Отвечает апостол Пётр:

— Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да — ведь как теперь изменишь? Это — Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил…

— Эх, Павел, Павел! — вздыхает господь. — И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет…

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями-то хвастают? — думает Яшка, глядя на святых. — Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а — ничего!»

И стало Яшке жалко бога, — какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, — вышел Яшка из-за яблони, подошёл к престолу и говорит:

— Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

— Чего рано помер?

— Да-а, — сказал Яшка, — рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох…

— Али трудно жилось? — ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и — сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

— Слушай-ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

— Зачем? — спросил господь.

— Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно…

— Чудак! — усмехнулся господь. — Да ведь тебя там опять колотить будут!

— Ничего! — сказал Яшка. — Поколотят за дело — не пожалуюсь, а зря будут бить — не дамся!

— Храбрый ты! — усмехнулся господь.

— Слушай-ко, — деловито сказал Яшка, — ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, — ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

— Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

— Жалко! — сказал Яшка. — Надоедные больно угодники-то твои!

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

— Ну, спасибо тебе, друг мой милый, — за все века ты первый пожалел меня! И — верно ты надумал, — с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди — жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях — тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру-апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

— Прощай! — сказал Яшка, кивнув головой господу. — Не скучай, я скоро вернусь!

Эта книжка составилась из отрывочных заметок, которые я писал, живя в Олеизе, когда Лев Николаевич жил в Гаспре, сначала — тяжко больной, потом — одолев болезнь. Я считал эти заметки, небрежно написанные на разных клочках бумаги, потерянными, но недавно нашел часть их. Затем сюда входит неоконченное письмо, которое я писал под впечатлением «ухода» Льва Николаевича из Ясной Поляны и смерти его. Печатаю письмо, не исправляя в нем ни слова, таким, как оно было написано тогда. И не доканчиваю его, этого почему-то нельзя сделать.

Горький Яшка читать текст полный онлайн

Я к о в С е р г е и ч Б о г о м о л о в.

О л ь г а Б о р и с о в н а, его жена.

Н и к о н Б у к е е в, землевладелец, похож на актёра, бритый, ленивый.

Н и н а А р к а д ь е в н а, вдова инженера.

О н к л ь Ж а н. (дядя (франц. oncle) – Ред.)

Б о р и с Л а д ы г и н, молодой человек со средствами.

В е р о ч к а Т р е ф и л о в а, родственница Букеева.

Д у н я ш а, горничная.

С т у к а ч ё в, лакей.

Хутор Букеева. Большая комната – часть задней стены её вся из стёкол, выходит на террасу, тоже застеклённую. В правой стене две двери в комнаты Якова и Ольги, в левой – комнаты Букеева. В правом углу – фонарь, он, обрезав террасу, выходит в сад. В нём стоят широкие тахты, низенькие столики для кофе и табака, – небрежная претензия на восточный стиль. На стенах большой комнаты много картин, этюдов, разные полочки, на них статуэтки, вазы, фарфор и тут [же] образцы различных горных пород. Всего много, но всё размещено безвкусно, неумело. Мебель разнообразна, немало дачной, плетёной. Комната служит столовой, – посреди неё большой овальный стол. В левом углу письменный стол.

Утро, только что взошло солнце. Сквозь стёкла террасы видны рыжие холмы на горизонте, тополя и кипарисы в саду. На террасе сидит в плетёном кресле В е р о ч к а Т р е ф и л о в а, закутана в серую шаль. Она встаёт, смотрит сквозь стёкла, приложив к ним лицо и ладони, уходит влево по террасе. Затем в двери террасы является Б о г о м о л о в, отпирает дверь, торкается в дверь столовой. Он одет элегантно, легко и красиво движется, у него остренькая бородка, большие глаза задумчивы и насмешливы. Разговаривая, он всегда смотрит прямо в лицо собеседника. Но на всём, что он делает, есть налёт какого-то комизма или чего-то детского. Из правой двери выходит В е р о ч к а, отпирает дверь.

Б о г о м о л о в. Спасибо. Уже встали или ещё не ложились?

Читайте также:  Егор Булычов и другие - краткое содержание пьесы Горького

В е р о ч к а. Не ложилась.

Б о г о м о л о в. Бессонница? (Снимая перчатки.)

В е р о ч к а. Жалко было спать в такую ночь. А Ольга Борисовна осталась в городе?

Б о г о м о л о в. Да, она с Букеевым и компанией.

В е р о ч к а. А вы – верхом, один?

Б о г о м о л о в. Один.

В е р о ч к а. Я видела вас в степи.

Б о г о м о л о в. Да?

В е р о ч к а. Я всю ночь сидела на террасе.

Б о г о м о л о в. Не холодно? После полуночи дул ветер. А что нельзя сварить кофе?

В е р о ч к а. Я сейчас сварю. (Быстро уходит.)

Б о г о м о л о в. Позвольте, зачем же вы? Вероятно, Дуняша уже встала?

В е р о ч к а (невидимая). Ничего.

Б о г о м о л о в (смотрит вслед ей, насвистывая, озабоченно думает вслух). Очень милая девушка. Утром очень хорошо встретить такую. сама точно утро. (Ходит, разглядывая картины, напевает.)

С т у к а ч ё в (входит, кланяясь). Доброе утро.

Б о г о м о л о в. Стукачёв? Что вы?

С т у к а ч ё в. Намерен комнаты убирать.

Б о г о м о л о в. Намерение, вполне достойное своей цели. Желаю успеха. Вы – женаты?

С т у к а ч ё в. Не имею счастья, но вскорости хочу.

Б о г о м о л о в. Все, не имеющие счастья, жаждут такового. Я вам мешаю?

С т у к а ч ё в. Помилуйте.

Б о г о м о л о в. Милую. (Уходит на террасу.) Вы стихов не пишете?

С т у к а ч ё в (ухмыляясь). Зачем же-с?

Б о г о м о л о в. Ясно, что не пишете, – те, которые пишут, не спрашивают – зачем.

С т у к а ч ё в. У нас повар был – он писал. Смеялись над ним.

Б о г о м о л о в. Смеялись?

С т у к а ч ё в. Весьма. Даже до свирепости доводили его. А Никон Васильич однажды ударили его по затылку палкой.

В е р о ч к а (вносит кофе). Вы слышите – едут!

Б о г о м о л о в. Благодарю вас, милый человек. Но – глаза у вас покраснели от бессонной ночи и лицо бледное.

В е р о ч к а. Умоюсь – пройдёт. (Уходит поспешно, по пути заг[лядывая] в зеркало.)

С т у к а ч ё в (осторожно). Они плакали, вот отчего глаза у них. Я иду через кухню, а они стоят у окна и – плачут.

Б о г о м о л о в. Девушки часто плачут беспричинно.

С т у к а ч ё в. Скука, главная вещь. Пойду встречу.

Б о г о м о л о в (помешивая кофе, напевает).

Сегодня и завтра.

(На террасу шумно входят Ольга, Нина, Букеев, Ладыгин, дядя Жан.)

Л а д ы г и н (Нине). Мы, спортсмены, на всё смотрим с чисто физической точки зрения.

Б у к е е в. Седьмой час, а уже начинается жара.

О л ь г а. Это вы воображаете.

Б у к е е в. Не люблю юг.

Н и н а. А кого вы любите?

Дядя Ж а н. Не скажет. Но я знаю кого.

Б у к е е в. Ты всё знаешь, кроме того, что должен знать.

Д я д я Ж а н. Не сердись, Юпитер.

О л ь г а (мужу). Давно дома?

Б о г о м о л о в. Несколько приятных минут.

О л ь г а. Что ты делал?

Б о г о м о л о в. Здесь? Беседовал со Стукачёвым – решительно умный человек. А теперь пью кофе. Хочешь?

О л ь г а. Молока. Никон Васильевич, скажите, чтоб дали холодного молока.

(Букеев уходит в дверь направо.)

Л а д ы г и н. Холодное молоко – вчерашнее. Выпейте парного.

О л ь г а. Это противно. Стукачёв, позовите Дуняшу ко мне. (Идёт в свою комнату.)

Н и н а (Богомолову). Почему вы сбежали от нас, учёный?

Б о г о м о л о в. Камо бегу от лица твоего?

Н и н а. Борис Петрович, учёный перешёл со мной на ты!

Л а д ы г и н. Поздравляю вас!

Д я д я Ж а н. Это он по рассеянности, не больше.

Л а д ы г и н (Ж а ну). Вы – купаться? Я тоже.

Н и н а. Мы утомляем вас своим легкомыслием? да?

Б о г о м о л о в. Внимание дамы не может утомлять.

Л а д ы г и н. Ого! А если ей – за сорок?

Н и н а. Бухнул! Идите в море и не мешайте нам. Я страшно люблю беседовать с Яковом Сергеичем, ни за что не поймёшь, шутит он или серьёзно говорит.

Д я д я Ж а н. Вот жизнь, она тоже.

Л а д ы г и н. Идёмте, философия не удаётся вам.

Н и н а. Знаете, – ваша супруга зверски кокетничает с Букеевым.

Б о г о м о л о в. Да? Зверски?

Н и н а. О! Страшно!

Б о г о м о л о в. Это кому – Букееву страшно?

О л ь г а (входя). Я очень извиняюсь, но мне лень переодеваться, ничего? Я напьюсь молока и лягу спать. А ты?

Б о г о м о л о в. Пойду купаться.

О л ь г а. Ну, а что ж твоя вода?

Б о г о м о л о в. Вода будет, найду.

О л ь г а. Вот – смотрите: он только что убил три года жизни на то, чтоб бороться с сыростью, – осушал болота в Рязанской губернии, а теперь лет пять будет разводить сырость здесь.

Б о г о м о л о в. Подожди, когда Букеев построит курорт.

О л ь г а. Мне вовсе не интересно, что и где намерен строить Букеев.

Н и н а. Однако вы с ним так кокетничаете, что у него даже уши становятся синими.

О л ь г а. Уши у него – как у пуделя, без хрящей. точно блинчики. Но – кокетничать я люблю.

Н и н а. Яков Сергеич, это плохо – кокетничать?

Б о г о м о л о в. Это – хорошо или дурно глядя по тому, насколько умело кокетничает женщина. Если она проявляет своё обаяние в формах изящных, если каждое слово, движение, взгляд даёт мне, мужчине, ощущение таинственной силы её пола – это прекрасно. В такие минуты весь напрягаешься, точно солдат на параде пред любимым вождём, чувствуешь себя готовым на подвиг.

Н и н а. Господи! Целая лекция.

О л ь г а. Вы думаете, он действительно может чувствовать что-нибудь подобное? О нет, он обо всём интересно говорит, но чувствовать – это не его специальность.

Б о г о м о л о в. Хорошо она рекомендует меня?

Н и н а. Не верю! Слова рождаются чувствами. Продолжайте, Яков Сергеич, она может идти спать.

О л ь г а. Ты что же, водопроводчик, не предлагаешь мне кофе? Сам пьёт, а.

Горький Яшка читать текст полный онлайн

Жестокие, сударь, нравы. Островский

. Нас ввели в коридор одной из сибирских тюрем, длинный, узкий и мрачный. Одна стена его почти сплошь была занята высокими окнами, выходившими на небольшой квадратный дворик, где обыкновенно гуляли арестанты. Теперь, по случаю нашего прибытия, арестантов “загнали” в камеры. Вдоль другой стены виднелись на небольшом расстоянии друг от друга двери “одиночек”. Двери были черны от времени и частых прикосновений и резко выделялись темными четырехугольниками на серой, грязной стене. Над дверями висели дощечки с надписями: “За кражу”, “За убийство”, “За грабеж”, “За бродяжничество”, а в середине каждой двери виднелось квадратное отверстие со стеклышком, закрываемое снаружи деревянною заслонкой. Все заслонки были отодвинуты, и из-за стекол на нас смотрели любопытные, внимательные глаза заключенных.

Мы повернули раз и другой. Над первою дверью третьего корпуса я прочел надпись: “Умалишенный”, над следующею — то же. Над третьей надписи не было, а над четвертой я разобрал те же слова. Впрочем, не надо было и надписи, чтобы угадать, кто обитатель этой каморки,– из-за ее двери неслись какие-то дикие, тоскующие, за сердце хватающие звуки. Человек ходил, по-видимому, взад и вперед за своею дверью, выкрикивая что-то похожее то на еврейскую молитву, то на горький плач с причитаниями, то на дикую плясовую песню. Когда он смолкал, а в коридоре наступала тишина, тогда можно было различить монотонное чтение какой-то молитвы, произносимой в первой камере однозвучным голосом. Дальше видны были еще такие же двери, и из-за них слышалось мерное звяканье цепей. Надпись гласила: “За убийство”.

Это был “коридор подследственного отделения”, куда нас поместили за отсутствием помещения для пересыльных. По той же причине, то есть за отсутствием особого помещения, в этом коридоре содержались трое умалишенных. Наша камера, без надписи, находилась между камерами двух умалишенных, только справа от одной из них отделялась лестницей, над которой висела доска: “Вход в малый верх”.

Читайте также:  Фома Гордеев - раткое содержание романа Горького

Пока надзиратели подбирали ключи, чтобы открыть нашу камеру, сосед наш по правую сторону– третий умалишенный — не подавал никаких признаков своего существования. Сколько можно было видеть в дверное оконце, в его камере было темно, как в могиле.

— Яшка-то молчит ноне,– тихо сказал “старший надзиратель” младшему.

— Не видит. Ну его! — ответил тот так же тихо.

Вдруг из-за стеклышка сверкнула пара глаз, мелькнул конец носа, большие усы, часть бороды. Вслед за тем дверь застонала и заколебалась. Яшка стучал ногою в нижнюю часть двери так сильно, что железные болты гнулись и визжали. Каждый удар гулко отдавался под высоким потолком и повторялся эхом в других коридорах. Надзиратели вздрогнули. “Старший” — седой, низенький старичок из евреев, с наружностью старой тюремной крысы, с маленькими, злыми, точно колющими глазами, сверкавшими из-под нависших бровей,– весь съежился, попятился к стенке и бросил в сторону стучавшего взгляд, полный глубокой ненависти и злобы.

— Полно, Яшка, что задурил-то? — отозвался коридорный надзиратель, серьезный старик, с длинными опущенными вниз усами, в большой папахе.– Чего не видал? Видишь, арестантов привели!

Тот, кого называли Яшкой, окинул нас внимательным взглядом. И, как бы убедившись, несмотря на наши “вольные” костюмы, что действительно мы арестанты, прекратил стук и что-то заворчал за своею дверью. Слов мы не могли расслышать — “одиночка” уже приняла нас в свои холодные, сырые объятия. Запоры щелкнули за нами, шаги надзирателя стихли в другом конце коридора, и жизнь “подследственного отделения” вошла опять в свою обычную колею.

Пять шагов в длину, три с половиной в ширину — вот размеры нового нашего жилища. Стекла в небольшом, в квадратный аршин, окне разбиты, и в него видна, на расстоянии двух сажен, серая тюремная стена. Углы камеры тонули в каком-то неопределенном полумраке. Карнизы оттенены траурною каймой многолетней пыли, стены серы, и, при внимательном взгляде, видны на них особые пятна — следы борьбы какого-нибудь страдальца с клопами и тараканами,– борьбы, быть может, многолетней, упорной. Я не мог освободиться от ощущения особого рода неприятного запаха, который, как мне казалось, несся от этих стен. Внизу, у самого пола, в кирпич было вделано толстое железное кольцо, назначение которого для нас было ясно: к нему была некогда приделана короткая цепь. Две кровати, стул и маленький столик составляли роскошь “одиночки”, которую ей, быть может, привелось видеть впервые. В остальных камерах, таких же, как наша, не было ничего, кроме тюфяка, брошенного на пол, и живого существа, которое на нем валялось.

За стеной послышалось дребезжание телеги. Мимо окна проехал четырехугольный ящик, который везла плохая, заморенная клячонка. Два арестанта вяло плелись сзади, шлепая “кеньгами” по грязи. Они остановились невдалеке, открыли люк и так же вяло принялись за работу. Отвратительною вонью пахнуло в наши разбитые окна, и она стала наполнять камеру.

Мой товарищ, улегшийся было на своей постели, встал на ноги и тоскливо оглядел комнату.

— Од-на-ко! — сказал он протяжно.

— Д-да! — подтвердил я.

Больше говорить не хотелось, да и не было надобности,– мы понимали друг друга. На нас глядели и говорили за нас темные стены, углы, затканные паутиной, крепко запертая дверь. В окно врывались волны миазмов, и некуда было скрыться. Сколько-то нам придется прожить здесь: неделю, две. Нехорошо, скверно! А ведь вот тут, рядом, наши соседи живут не одну неделю и не две. Да и в этой камере после нас опять водворится жилец на долгие месяцы, а может, и годы.

А арестантики продолжали работу — это была их ежедневная обязанность. Ежедневно приезжали они сюда со своим неблаговонным ящиком и вяло черпали час, другой, уезжая и приезжая,– все мимо целого ряда плохо прилаженных, часто разбитых окон.

Мы заткнули разбитое окно казенной подушкой. Запах несколько уменьшился, или мы притерпелись, но только тоскливое чувство, внушенное нашей беспомощностью, тишиной, бездеятельностью одиночки, из острого стало переходить в тупое, хроническое. Мы стали прислушиваться к тихому жужжанию внешней жизни, прорывавшемуся сквозь крепкие двери.

Внешняя жизнь для нас была жизнь двора и коридора тюрьмы. В дверное оконце, когда его забывали закрыть наружною заслонкой, виднелись гуляющие арестанты. Они “толкались” по квадратному дворику парами, тихо и без шума. Казалось, серые халаты налагали какое-то обязательство тихой солидности.

LiveInternetLiveInternet

Рубрики

  • CТИХИ (2558)
  • КНИГИ (904)
  • ПРИТЧИ (450)
  • ЦИТАТЫ (299)
  • ИНТЕРЕСНОЕ (238)
  • РАЗНОЕ (152)
  • ПОЭТЫ И ПИСАТЕЛИ (107)
  • БАСНИ (77)

Поиск по дневнику

Подписка по e-mail

Постоянные читатели

Статистика

Максим Горький “Яшка”

Суббота, 14 Июля 2018 г. 15:35 + в цитатник

Жил-был мальчик Яшка, били его много, кормили плохо, потерпел он до десяти лет, видит – лучше не жить ему, захворал да и помер.

Помер, – и хоть были у него кое-какие грешки, однако очутился Яшка в раю.

Смотрит Яшка – невиданно хорошо в раю: посреди зелёного луга, на золотом стуле, сидит господь Саваоф, седую бороду поглаживает, озирается всевидящим оком, райские цветы нюхает, райское пение слушает; везде – во цветах, на деревьях – херувимы с серафимами осанну поют, а по светлому лугу, по весёлым цветам святые угодники хороводом ходят и мучениями своими хвастаются.

– Господи, – говорят, – ты гляди-ко, батюшко, как мы измучены, как изувечены, а всё – имени твоего ради! Кожица у нас ободрана, тельце наше истрёпано, ручки-ножки изломаны, рёбрушки наружу торчат, а всё – славы твоея ради!

Слушает господь, – немножко морщится.

– Да уж ладно! – говорит. – Уж слыхал я это, ведь вы почти две тысячи лет одно и то же поёте. Ну, – пострадали, помучились, покорно вас благодарю за это, только – спели бы вы хоть разок весёлое что-нибудь, а?

А святые угодники опять своё:

– Господи, – кричат, – миленький ты наш, погляди-ко: ножки у нас переломаны, ручки вывихнуты, ведь как мы страдали! И жгли нас, и давили, и голодом морили, и чего только с нами не делали, а всё тебя, господи, ради!

Вздыхает господь, соглашается:

– Верно, братцы! Прославили вы меня мученьем, да обошли весельем!

А святые угодники опять своё тянут.

Смотрит на них Яшка из-за райской яблони, – тощие они все, тёмненькие, кои прихрамывают, кои на карачках ползут, у одних – глаза выколоты, у других – головы отрублены, – угодники божий под мышками держат их, как арбузы. В сторонке шестнадцать тысяч святых девственниц лежат, сохнут, в поленницы сложены. Варвара Великомученица пред Пантелеймоном Целителем кровавыми ранами хвастает, Екатерина Иоанну Воину о своих муках сказывает, а серафимы с херувимами всё осанну поют, и некоторые, от усталости, фальшивят.

Слышит Яшка – говорит господь тихонько апостолу Петру:

– Много у меня, Пётр, праведников, а – скушновато мне с ними! Напускал ты их в рай – чрезмерно.

Отвечает апостол Пётр:

– Ты сам, господи, знаешь, я готов изменить, да – ведь как теперь изменишь? Это – Павлово дело, он, лысый, интернационал этот устроил.

– Эх, Павел, Павел! – вздыхает господь. – И сыну моему он евангелие испортил, и мне от него житья нет.

Смотрит Яшка, слушает, не всё ему понятно, а что скушно в раю, это он прекрасно чувствует: ни есть, ни пить не хочется, играть тоже неохота, и на душе смутно, как будто он клюквенным киселём объелся.

«Чего они побоями-то хвастают? – думает Яшка, глядя на святых. – Меня не меньше били, да я вот молчу! У нас, на земле, друг друга как бьют, кости в крошечки дробят, а – ничего!»

И стало Яшке жалко бога, – какая у него жизнь? Все вокруг ноют, никто побоев не стыдится, а ещё в честь и заслугу терпение своё ставят себе.

И вот, когда ангелы сняли солнце с неба, спрятали его под престол господень и наступила ночь и праведники спать улеглись, – вышел Яшка из-за яблони, подошёл к престолу и говорит:

– Господи, а господи!

Поглядел на него господь, спрашивает:

– Чего рано помер?

– Да-а, – сказал Яшка, – рано! Другой бы на моём месте ещё раньше подох.

– Али трудно жилось? – ласково спросил господь.

Ёкнуло сердце Яшкино, хотел он рассказать богу о своей тяжёлой жизни, да вспомнил, как святые угодники жаловались, и – сдержался, только крякнул. И вместо того деловито сказал:

– Слушай-ко, господи, вернул бы ты меня на землю!

– Зачем? – спросил господь.

– Да что мне тут делать? Скушно здесь. Вот и сам ты апостолу говорил, что скушно.

– Чудак! – усмехнулся господь. – Да ведь тебя там опять колотить будут!

– Ничего! – сказал Яшка. – Поколотят за дело – не пожалуюсь, а зря будут бить – не дамся!

– Храбрый ты! – усмехнулся господь.

– Слушай-ко, – деловито сказал Яшка, – ты вот что сделай, ты меня верни назад на землю, а я там выучусь на балалайке играть, и когда второй раз помру, так буду тебе весёлые песни петь с балалайкой, – ладно? И тебе веселее будет, и я недаром стану в раю торчать.

Поглядел на него господь из-под густых бровей, погладил бороду седую и тихонько спросил:

– Али тебе, Яшка, жалко стало меня?

– Жалко! – сказал Яшка. – Надоедные больно угодники-то твои!

Тогда Саваоф дотронулся до головы его лёгкой рукой и сказал:

– Ну, спасибо тебе, друг мой милый, – за все века ты первый пожалел меня! И – верно ты надумал, – с твоим сердцем в раю делать нечего; иди, милый, на землю, в её скорби и радости, иди – жалей всех людей земных, служи им верою, как богу, помогай им в трудах, утешай в горе весели в печалях – тут тебе и награда будет! Иди дружок, живи во славу людям!

И повелел господь Петру-апостолу открыть двери рая, а херувимам снести Яшку на землю.

– Прощай! – сказал Яшка, кивнув головой господу. – Не скучай, я скоро вернусь!

Ссылка на основную публикацию