Собачья гордость – краткое содержание Абрамов

Ф.Абрамов. Рассказ “Собачья гордость”
книга по краеведению по теме

Скачать:

ВложениеРазмер
f.abramov._sobachya_gordost.doc57 КБ

Предварительный просмотр:

Лет двадцать назад кто “не клял районную глубинку, когда надо было выбраться в большой мир! Северянин клял вдвойне. Зимой — недельная мука на санях, в стужу, через кромешные ельники, чуть-чуть озаренные далекими мерцающими звездами. В засушливое лето — тоже не лучше. Мелководные, порожистые речонки, перепаханные весенним половодьем, пересыхают. Пароходик, отмахивающий три-четыре километра в час, постоянно садится на мель: дрожит, трется деревянным днищем о песок, до хрипоты кричит на весь район, взывая о помощи. И хорошо, если поблизости деревня, — тогда мужики, сжалившись, рано или поздно сдернут веревками, а если кругом безлюдье. Потому-то северяне больше полагались на собственную тягу. Батог в руки, котомку за плечи — и бредут, стар и млад, лесным бездорожьем, благо и ночлег под каждым кустом, и даровая ягода в приправу к сухарю. Не то сейчас.

Я люблю наши сельские аэродромы. Людно — пассажир валит валом; иной раз торчишь день и два, с бессильной завистью наблюдая за вольным ястребом над пустынной площадкой летного поля: кружит себе, не связанный никакими причудами местного расписания.

А все-таки хорошо! Пахнет лугом и лесом, бормочет река, оживляя в памяти полузабытые сказки детства.

Так-то раз, в ожидании самолета, бродил я по травянистому берегу Пинеги, к которой приткнулся деревенский аэродром. День был теплый, солнечный. Пассажиры, великие в своем терпении, как истые северяне, коротали время по старинке. Кто, растянувшись, дремал в тени под кустом, кто резался в «дурака», кто, расположившись табором, нажимал на анекдоты.

Вдруг меня окликнули. Я повернул голову и увидел человека в белой рубахе с расстегнутым воротом. Он лежал, облокотившись, в траве, под маленьким кустиком ивы, и смотрел на меня какими-то тоскливыми, измученными глазами.

Человек поднялся, смущенно оправил помятую рубаху. Бледное, не тронутое загаром лицо его было страшно изуродовано: нос раздавлен, свернут в сторону, худые, впалые щеки, кое-где поросшие рыжеватой щетиной, стянуты рубцами.

— Ну как же? Егора Тыркасова забыл.

Бог ты мой! Егор Тыркасов. Да, мне приходилось слышать, что его помяла медведица, но. Просто не верилось, что этот вот худой, облысевший, как-то весь пришибленный человек — тот самый весельчак Егор, первый охотник в районе, которому я отчаянно завидовал в школьные годы.

Жил тогда Егор по одной речке, на глухом выселке, километров за девяносто от ближайшей деревни. Леса по этой речке пока еще не были вырублены, кишмя кишели зверем и птицей, а сама речка была забита рыбой. Каждую зиму, обычно под Новый год, Егор выезжал из своего логова, как он любил выражаться, в большой свет, то есть в райцентр. Никогда, бывало, не знаешь, когда он нагрянет. Вечер, ночь ли — вдруг грохот под окном: «Ставьте самовар!» — и вслед за тем в белом облаке, заиндевевший, но неизменно улыбающийся Егор. И уезжал он также неожиданно: загуляет, пропьется в пух и в прах — и поминай как звали. Только уж потом кто-нибудь скажет: «Егора вашего видели, домой попадает».

— Да, брат, сказал Егор, когда мы уселись под кустом, — с войны вернулся как стеклышко. Хоть бы царапнуло где. А тут медведица — будь она неладна. А все из-за себя, по своей дурости. Подранил — хлопнуть бы еще вторым выстрелом, а мне на ум шалости. Так вот, не играй со зверем! — коротко подытожил Егор, как бы исключая дальнейшие расспросы.

Я понял, что ему до смерти надоело рассказывать каждому встречному все одно и то же, и перевел разговор на нейтральную, но всегда близкую для северянина тему:

  • Как со зверем нынче? Есть?
  • Есть. Куда девался. Люди бьют. — Егор натянуто усмехнулся: — Для меня-то лес заказан. На замке.

Я понимающе закивал головой.

  • Думаешь, из-за медведицы? Нет, после того я еще десяток медведей свалил. Руки-ноги целы, а рожа. Что рожа? На медведя пни — не с девкой целоваться. Нет, парень. — Егор глубоко вздохнул. — Утопыш меня сразил. Так сразил. Хуже медведицы размял. Пес у меня был, Утопышем назывался.
  • Да ну?!
  • Лучше бы об этом не вспоминать. Беда моей жизни.

Но в конце концов, повздыхав и поморщившись, Егор уступил моей настойчивости.

—Ты на нашем-то выселке не бывал? Речку не знаешь? Рыбная река — даром что с камня на камень прыгает. Утром встанешь, пока баба то да се, ты уж с рыбой. Ну вот, лет, наверно, семь тому назад иду я как-то вечером вдоль реки — сетки ставил. А осень — темень, ничего не видно, дождь сверху сыплет. Ну иду — и ладно, в угор надо подыматься, дом рядом. Что за чемор, — Егор, как человек, выросший в лесу, очень деликатно обращался в разговоре с водяным и прочей нечистью, — что за чемор? Плеск какой-то слышу у берега. Щучонок разыгрался или выдра за рыбой гоняется? Ну, для смеха и полоснул дробью. Нет, слышу опять: тяп-тяп. Ладно. Подошел, чиркнул спичкой. На, у самого берега щенок болтается, никак па сушу выбраться не может. А загадка-то, оказывается, простая. У соседа сука щенилась – пятерых принесла. Ну, известно дело: одного, который побойчее, для себя, а остальных в воду. Я уж после это узнал, а тогда сжалился — больно эта коротыга за жизнь цеплялась! Дома, конечно, ноль внимания. Какой же из него пес? Я даже клички-то собачьей ему не дал. Митька-сынишко: «Утопыш» да «Топко», и мы с женой так. Иной раз даже пнешь, когда под ногами путается. И вот так-то — не помню, на охоту, кажись, торопился — занес на него ногу. А он — что бы ты думал? — цоп меня за валенок. Утопыш — и такой норов! Тут я, пожалуй, и разглядел его впервые. Сам маленький — соплей перешибешь, а весь ощетинился, морда оскалена — чистый зверь. И лапа широкая — подушкой, и грудь не по росту.

«Дарья, — говорю, это женке-то, — да ведь он настоящий медвежатник будет. Корми ты его хорошенько».

Ну, Дарья свое дело знает. К весне пес вымахал — загляденье! Только ухо одно опало — дробиной тогда хватило. А у меня в ту пору медвежонок приведись — для забавы парню оставил. Сам знаешь, на выселке пять домов — ребенку только и радость, когда отец с охоты придет. Ну вот, вижу как-то, Митька медвежонка дразнит, палкой тычет. У меня голова-то и заработала. Давай псу живую науку на звере показывать. У самого сердце заходится — зверь беззащитный, на привязи, а раз надо — дак надо. И до того я натаскал пса — лютее зверя стал, люди не подходи. Да, этот пес меня озолотил. Десять медведей с ним добыл. Пойду, бывало, в лес — уж если есть зверь, не уйдет. Башкой к тебе еще бы сколько зверя с ним добыл, да сам, дурак, пса загубил.

— Эх, винище все. — вдруг яростно выругался Егор. — Баба иной раз скажет: «Что уж, говорит, Егор, ученые люди до всего додумались, к звездам лететь собираются, а такого не придумают, чтобы мужика на водку не тянуло». Понимаешь, поставил я зимой капкан на медведя. Из берлоги пестун вышел, а может, шатун какой. Бывают такие медведи. Жиру летом из-за глиста, верно, не наберут и всю зиму шатаются. Да в том году все не так было: считай, и медведь-то по-настоящему не ложился. Ну, поставил, и ладно. Утром, думаю, пока баба обряжается, сбегаю, проверю капкан. Куда там. Еще с вечера на другую тропу наладился. Вишь ты, вечером соседка с лесопункта приехала. На лесопункте, говорит, вино дают. А лесопункт от нас рукой подать — километров двенадцать. Как услыхал я про вино — шабаш. Места себе не найду. Месяца три, наверно, во рту не было. Баба глаз с меня не спускает — при ней соседка говорила. Знает своего благоверного. Слава богу, четвертый десяток заламываем. Как бы, думаю, сделать так, чтобы без ругани? И бабу обидеть тоже не хочется. А бес, он голову мутит, всякие хитрости подсказывает: «Что, говорю, женка, брюхо у меня разболелось. Эк урчит — хоть бы до двора добежать». Ну, вышел на крыльцо. Мороз, небо вызвездило. Да я без шапки в одной рубахе и почесал. А баба дома в переживаньях: «С надворья долго нету, заболел, видно». Это она уж после мне рассказывала. Вышла, говорит, на крыльцо: «Егор, Егор. » А Егор чешет по лесу — только елки мелькают. Ладно, думаю, двенадцать верст не дорога, часа за три обернусь. Ноги-то по морозцу сами несут. Ну, а обратно привезли. Дорвался до винища, нашлись дружки-приятели, день и ночь гулял. Баба на санях приехала, суд навела. Я как выпью — смирнее ягненка делаюсь. Ну, баба в то время и наживается, славно счета предъявляет. А когда тверезый — тут но моим законам. Языком вхолостую поработает, а чтобы до рук дойти, нет. «Я, -говорит, – пьяного-то, Егор, не тебя бью, а тело твое поганое». Ну, а тогда обработала, я назавтра встал — себя не узнаю. Ино, может, и дружки-приятели подсобили. Ладно, встал — смотрю, а в избе как пусто, все на месте, а пусто. Дале вспомнил: где у меня Утопыш-то? А так пес завсегда при мне. «Дарья, говорю, где пес-то?»

«За тобой, наверно, ушел. Как сбежал ты со двора, он тут повыл-повыл ночью, а утром пропал».

Тут меня как громом стукнуло. Вспомнил: ведь у меня капкан поставлен! Бегу, сколько есть мочи, а у самого все в глазах мутится. Следов не видать — пороша выпала. Ну, а дальше плохо и помню. Подбежал к капкану, а в капкане заместо зверя мой Утопыш сидит. Вишь ты, ночью хватился меня: нету. Побежал разыскивать, А где разыскивать? Собака худа о хозяине не подумает. Разве ей может прийти такая подлость, чтобы хозяина у водки искать? Она труженица вечная и о хозяине так же думает. Ну, а след-то у меня к капкану свежий. Она, конечно, туда. Увидел я пса в капкане, зашатался, упал на снег, заныл. Ползу к нему навстречу. «Ешь, говорю, меня, сукина сына, Топко. »

А он лежит у капкана нога передняя переломана, промеж зубьев зажата и вся в крови оледенела. А я тебе говорил: пес у меня зверее зверя был, на людей кидался. Баба и та боялась еду давать. Зимой и летом на веревке держал и забыл тебе сказать: я ведь в тот вечер, когда гули-то подкатили, тоже на веревку его посадил. Дак он веревку ту перегрыз, ушел, а капкан, конечно, не перегрыз.

Ну, приполз я к нему. «Загрызай, пес! Сам погубил тебя».

А он знаешь что сделал? Руку стал мне лизать. Заплакал я тут. Вижу — и у него из глаз слезы.

«Что, говорю, я наделал-то, друг, с тобой?»

А он и в самом деле первый друг мне был. Сколько из беды выручал, от верной смерти спасал! А уж работящий-то! Иной раз расхлебенишься, на охоту не выйдешь – сам за тебя план выполняет. То зайца загонит, го лису ущемит,. А то как-то у нас волк овцу утащил. Три дня пропадал. Пришел — вся шкура в клочьях — и меня за штаны: пойдем, обидчик наказан. Вот какой пес у меня был, и такого-то пса я сам загубил. Кабы он па меня тогда зарычал, бросился — все бы не так обидно. Стерпел бы какую угодно боль. А тут собака — и еще слезы надо мной проливает. Видно, она меня умнее, дурака, была — даром что речь не дадена. Уж он бы меня сохранил, до такой беды не допустил, Ну, вынул я его из капкана, поднял на руки, понес. Что — нога зажила, а не собака. Раньше на людей кидался, а тут сидит у крыльца, морду задерет кверху и все о чем-то думает. Я уж и привязывать не стал.

Ну, а у меня заданье — план выполнять надо. Охотник — не по своей воле живу. Что делать? Купил я на стороне заместителя. Ладный песик попался, хоть и не медвежатник. Но белку и боровую дичь брал хорошо, это я знал. И вот тут-то и вышла история. Привел я нового пса домой, стал собираться в лес. Вышел на крыльцо. «Ну, старина, — говорю, это Утопышу-то, — отдыхай. Больше ты находился на охоту».

Молчит, как всегда. Морда кверху задрана. И только я стал уходить, с новым псом со двора, как он кинется вслед за мной. У меня все в глазах завертелось. Гляжу, а новый-то песик уж хрипит — горло перекушено. Знаешь, не вынес он — гордый пес был. Как это чужая собака с его хозяином на охоту пойдет? Не знаю, денег мне жалко стало — пятьсот рублей за песика уплатил — или обида взяла, только я ударил Утопыша ногой. Ударил, да и теперь себе простить не могу. Опрокинулся пес, потом встал на ноги, похромыкал от меня прочь. А через две недели подох. Жрать перестал.

Не знаю, может, я жилу какую ему повредил, когда пнул, да не должно быть. Здоровенный пес был — что ему какой-то пинок? Бывало, сколько раз под медведем был, а тут от пинка. Нет. Это, я так думаю, через гордость он свою подох. Не перенес! Видно, он так рассуждал: «Что же ты, сукин сын, меня в капкан словил, да меня же и бьешь? Сам кругом виноватый, а на мне злобу вымещаешь. Ну, так ты меня попомнишь! Попомнишь мою собачью гордость! Навек накажу». И наказал. Как умер, дак я уж больше собаки не заводил. И с охотой распрощался. Без собаки какая охота, а завести другую не могу. Не могу, да и только. Баба ругается: «С ума ты, мужик, сошел. Без охоты чем жить будем?» А я не могу. Да дело дошло до того, что я дома лишился. Выйду на крыльцо, а мне все пес видится. По ночам вой его слышу. Проснусь: вой.

«Дарья, — тычу ее в бок-то, — чуешь ли?» — «Нет», — говорит. А у меня в ушах до утра вой, и до утра глаза не закрываются. Стал сохнуть, с лица почернел. Ну, баба видит такое дело — надо мужика спасать. Дом на выселках продали, в деревню большую переехали. А я вот, — Егор развел руками, — рыбок у рыбзавода караулить подрядился.

Он снова закурил.

Напрасно только баба старалась. Тоска одна с этими рыбками. Рыбки. Разве рыбки заменят охоту, в лес ступить не могу. Утопыш перед глазами стоит. Так вот и мучаюсь. В прошлом году в Архангельск к профессору ездил, Куда там! Все проверил, ринген наводил, анализы все снял. «Здоров»,— говорит. По-ихнему здоров, а я жизни лишился. Вот теперь к старичку одному — под Пи негой живет — собрался. Слово, говорят, такое знает — от всего лечит.

Егор замолчал, отвел глаза в сторону.

— Как думаешь, поможет? — спросил он меня.

Я пожал плечами. Да и что я мог ответить ему, жаждущему немедленного исцеления?

Источник: Абрамов Ф.А. Дела Российские: Повести и рассказы. – М.: Мол. Гвардия, 1987. – С. 287-295.

Собачья гордость (Абрамов)

Рассказчик дожидался самолёта на одном из поросших травой северных сельских аэродромов. Вдруг его окликнул человек с бледным, изуродованным шрамами лицом и «тоскливыми, измученными глазами». Это оказался Егор, первый охотник района, весельчак, которому рассказчик «отчаянно завидовал в школьные годы». Рассказчик знал, что когда-то Егора помяла медведица, но всё равно не узнал его в этом худом, облысевшем, пришибленном человеке.

Егор объяснил рассказчику, что в лес он больше не ходит, но не из-за медведицы — после неё он «ещё с десяток медведей свалил» — а из-за пса. «Повздыхав и поморщившись», Егор рассказал свою историю.

Жил Егор на выселках, возле небольшой, но рыбной речки. Однажды пошёл он сети ставить и услышал плеск. Решив, что это «выдра за рыбой гоняется», он выстрелил в ту сторону дробью, а когда подошёл, увидел возле самого берега щенка, который изо всех сил пытался выбраться на сушу. Позже Егор узнал, что у соседа собака ощенилась, самого шустрого щенка он оставил себе, а остальных утопил. Вот один из них и сумел спастись.

Сжалился Егор над щенком, выловил из воды и отнёс домой. Его сын назвал пса Утопышем. Некоторое время охотник не обращал на Утопыша внимания, но однажды заметил, что грудь у него широкая и лапа тяжёлая. Велел Егор жене кормить щенка получше, и к весне вырос из Утопыша настоящий медвежатник.

Весной Егор поймал для сына медвежонка и начал натаскивать на него Утопыша. Вскоре пёс стал «лютее зверя», никого, кроме хозяина, к себе не подпускал. С ним Егор добыл десять медведей и ещё бы охотился, но тут случилось ему загулять.

Учёные люди до всего додумались, к звёздам лететь собираются, а такого не придумают, чтобы мужика на водку не тянуло.

Зима в том году выдалась мягкая, медведи в спячку не ложились, и Егор поставил капкан возле берлоги, надеясь, что в него попадётся медведь-шатун. Однажды вечером он узнал от соседки, что «на лесопункте вино дают». Жена знала своего благоверного и глаз с него не спускала, но Егор притворился, что у него разболелся живот, вышел во двор, и как был — без шапки и в одной рубашке — побежал в лесопункт.

Дорвался Егор «до винища», гулял день и ночь. Жена отыскала его и привезла домой на санях. Очнувшись, охотник обнаружил, что Утопыш исчез. Жена сказала, что пёс пропал вскоре после того, как хозяин загулял. Егор побежал к поставленному накануне капкану и обнаружил в нём Утопыша — по его следам пёс вышел прямо к берлоге.

Собака худа о хозяине не подумает. Разве ей может прийти такая подлость, чтобы хозяина у водки искать? Она труженица вечная и о хозяине так же думает.

Вынул Егор пса из капкана, отнёс домой. Вскоре сломанная нога Утопыша зажила, но сам он изменился — на людей больше не бросался, тихо сидел у крыльца, словно думая о чём-то. Ходить с таким псом на охоту было невозможно, а Егору план выполнять надо. Пришлось ему купить нового пса.

Егор отправлялся с новым псом на охоту, уже со двора выходил, когда Утопыш бросился следом и перекусил новичку горло. Егору стало жалко отданных за собаку денег, и он ударил Утопыша ногой. Пёс перестал есть и через неделю умер.

Егор считал, что «через свою гордость он подох», не выдержал предательства хозяина и обиды на то, что Егор на нём свою злость сорвал. Другую собаку Егор завести не смог, а без собаки и охоты не будет. Пришлось ему бросит своё занятие. По ночам Егору слышался собачий вой, он стал сохнуть, «с лица почернел». Жена решила — «надо мужика спасать», продали они дом и переехали в большую деревню, где Егор устроился сторожем на рыбзаводе.

Только зря жена старалась, Егор продолжал тосковать по Утопышу и охоте. Пытался лечиться, ездил в Архангельск к профессору — не помогло. Телом Егор здоров, а душа болит. Теперь он собрался к одному старичку, который словом от всего лечит.

«Как думаешь, поможет?» — спросил Егор рассказчика. Тот пожал плечами — что можно ответить человеку, «жаждущему немедленного исцеления».

Собачья гордость – краткое содержание Абрамов

Лет двадцать назад кто не клял районную глубинку, когда надо было выбраться в большой мир!

Северянин клял вдвойне.

Зимой – недельная мука на санях, в стужу, через кромешные ельники, чуть-чуть озаренные далекими мерцающими звездами. В засушливое лето – тоже не лучше. Мелководные, порожистые речонки, перепаханные весенним половодьем, пересыхают. Пароходик, отмахивающий три-четыре километра в час, постоянно садится на мель: дрожит, трется деревянным днищем о песок, до хрипоты кричит на весь район, взывая о помощи. И хорошо, если поблизости деревня, – тогда мужики, сжалившись, рано или поздно сдернут веревками, а если кругом безлюдье. Потому-то северяне больше полагались на собственную тягу. Батог в руки, котомку за плечи – и бредут, стар и млад, лесным бездорожьем, благо и ночлег под каждым кустом, и даровая ягода в приправу к сухарю. Не то сейчас.

Я люблю наши сельские аэродромы. Людно – пассажир валит валом; иной раз торчишь день и два, с бессильной завистью наблюдая за вольным ястребом над пустынной площадкой летного поля: крутит себе, не связанный никакими причудами местного расписания.

А все-таки хорошо! Пахнет лугом и лесом, бормочет река, оживляя в памяти полузабытые сказки детства.

Так-то раз, в ожидании самолета, бродил я по травянистому берегу Пинеги[1], к которой приткнулся деревенский аэродром. День был теплый, солнечный. Пассажиры, великие в своем терпении, как истые северяне, коротали время по старинке. Кто, растянувшись, дремал в тени под кустом, кто резался в «дурака», кто, расположившись табором, нажимал на анекдоты.

Вдруг меня окликнули. Я повернул голову и увидел человека в белой рубахе с расстегнутым воротом. Он лежал, облокотившись, в траве, под маленьким кустиком ивы, и смотрел на меня какими-то тоскливыми, измученными глазами.

Человек поднялся, смущенно поправил помятую рубаху. Бледное, не тронутое загаром лицо его было страшно изуродовано: нос раздавлен, свернут в сторону, худые, впалые щеки, кое-где поросшие рыжеватой щетиной, стянуты рубцами.

– Ну как же? Егора Тыркасова забыл.

Бог ты мой! Егор Тыркасов. Да, мне приходилось слышать, что его помяла медведица, но. Просто не верилось, что этот вот худой, облысевший, как-то весь пришибленный человек – тот самый весельчак Егор, первый охотник в районе, которому я отчаянно завидовал в школьные годы.

Жил тогда Егор по одной речке, на глухом выселке, километров за девяносто от ближайшей деревни. Леса по этой речке, пока еще не были вырублены, кишмя кишели зверем и птицей, а сама речка была забита рыбой. Каждую зиму, обычно под Новый год, Егор выезжал из своего логова, как он любил выражаться, в большой свет, то есть в райцентр. Никогда, бывало, не знаешь, когда он нагрянет. Вечер, ночь ли – вдруг грохот под окном: «Ставьте самовар!» – и вслед за тем в белом облаке заиндевевший, но неизменно улыбающийся Егор. И уезжал он так же неожиданно: загуляет, пропьется в пух и в прах – и поминай как звали. Только уж потом кто-нибудь скажет: «Егора вашего видели, домой попадает».

– Да, брат, – сказал Егор, когда мы уселись под кустом, – с войны вернулся как стеклышко. Хоть бы царапнуло где. А тут медведица – будь она неладна. А все из-за себя, по своей дурости. Подранил – хлопнуть бы еще вторым выстрелом, а мне на ум шалости. Так вот, не играй со зверем! – коротко подытожил Егор, как бы исключая дальнейшие расспросы.

Я понял, что ему до смерти надоело рассказывать каждому встречному все одно и то же, и перевел разговор на нейтральную, но всегда близкую для северянина тему:

– Как со зверем нынче? Есть?

– Есть. Куда девался. Люди бьют. – Егор натянуто усмехнулся: – Для меня-то лес заказан. На замке.

Я понимающе закивал головой.

– Думаешь, из-за медведицы? Нет, после того я еще десяток медведей свалил. Руки-ноги целы, а рожа. Что рожа? На медведя идти – не с девкой целоваться. Нет, парень. – Егор глубоко вздохнул. – Утопыш меня сразил. Так сразил. Хуже медведицы размял. Пес у меня был, Утопышем назывался.

– Лучше бы об этом не вспоминать. Беда моей жизни.

Но в конце концов, повздыхав и поморщившись, уступил моей настойчивости.

– Ты на нашем-то выселке не бывал? Речку не знаешь? Рыбная река – даром что с камня на камень прыгает. Утром встанешь, пока баба то да се, ты уж с рыбой. Ну вот, лет, наверно, семь тому назад иду я как-то вечером вдоль реки – сетки ставил. А осень – темень, ничего не видно, дождь сверху сыплет. Ну иду – и ладно, в угор надо подыматься, дом рядом. Что за чемор, – Егор, как человек, выросший в лесу, очень деликатно обращался в разговоре с водяным и прочей нечистью, – что за чемор? Плеск какой-то слышу у берега. Щучонок разыгрался или выдра за рыбой гоняется? Ну, для смеха и полоснул дробью. Нет, слышу опять: тяп-ляп. Ладно. Подошел, чиркнул спичкой. На, у самого берега щенок болтается, никак на сушу выбраться не может. А загадка-то, оказывается, простая. У соседа сука щенилась – пятерых принесла. Ну, известное дело: одного, который побойчее, для себя, а остальных в воду. Я уж после это узнал, а тогда сжалился – больно эта коротыга за жизнь цеплялась! Дома, конечно, ноль внимания. Какой же из него пес? Я даже клички-то собачьей ему не дал. Митька-сынишка: «Утопыш», и мы с женой: «Утопыш». Иной раз даже пнешь, когда под ногами путается. И вот так-то – не помню, на охоту, кажись, торопился – занес на него ногу. А он – что бы ты думал? – цоп меня за валенок. Утопыш – и такой норов! Тут я, пожалуй, и разглядел его впервые. Сам маленький – соплей перешибешь, а весь ощетинился, морда оскалена – чистый зверь. И лапа широкая – подушкой, и грудь не по росту.

«Дарья, – говорю это женке-то, – да ведь он настоящий медвежатник будет. Корми ты его хорошенько».

Ну, Дарья свое дело знает. К весне пес вымахал – загляденье! Только ухо одно упало – дробиной тогда хватило. А у меня в ту пору медвежонок приведись – для забавы парню оставил. Сам знаешь, на выселке пять домов – ребенку только и радость, когда отец с охоты придет. Ну вот, вижу как-то, Минька медвежонка дразнит, палкой тычет. У меня голова-то и заработала. Давай псу живую науку на звере показывать. У самого сердце заходится – зверь беззащитный, на привязи, а раз надо – так надо. И до того я натаскал пса – лютее зверя стал, люди не подходи. Да, этот пес меня озолотил. Десять медведей с ним добыл. Пойду, бывало, в лес – уж если есть зверь, не уйдет. Башкой к тебе или грудиной поставит – вот до чего умный пес был! И еще бы сколько зверя с ним добыл, да сам, дурак, пса загубил.

Эх, винище все. – вдруг яростно выругался Егор. – Баба иной раз скажет: «Что уж, говорит, Егор, ученые люди до всего додумались, к звездам лететь собираются, а такого не придумают, чтобы мужика на водку не тянуло». Понимаешь, поставил я зимой капкан на медведя. Из берлоги пестун вышел, а может, шатун какой. Бывают такие медведи. Жиру летом из-за глиста, верно, не наберут и всю зиму шатаются. Да в том году все не так было: считай, и медведь-то по-настоящему не ложился. Ну, поставил, и ладно. Утром, думаю, пока баба обряжается, сбегаю, проверю капкан. Куда там. Еще с вечера на другую тропу наладился. Вишь ты, вечером соседка с лесопункта приехала. На лесопункте, говорит, вино дают. А лесопункт от нас рукой подать – километров двенадцать. Как услыхал я про вино – шабаш. Места себе не найду. Месяца три, наверно, во рту не было. Баба глаз с меня не спускает – при ней соседка говорила. Знает своего благоверного. Слава богу, четвертый десяток заламываем. Как бы, думаю, сделать так, чтобы без ругани? И бабу обидеть тоже не хочется. А бес, он голову мутит, всякие хитрости подсказывает: «Что, говорю, женка, брюхо у меня разболелось. Эк урчит – хоть бы до двора добежать». Ну, вышел на крыльцо. Мороз, небо вызвездило. Да я без шапки в одной рубахе и почесал. А баба дома в переживаньях: «С надворья долго нету, заболел, видно». Это она уже после мне рассказывала. Вышла, говорит, на крыльцо: «Егор, Егор. » А Егор чешет по лесу – только елки мелькают. Ладно, думаю, двенадцать верст не дорога, часа за три обернусь. Ноги-то по морозцу сами несут. Ну, а обратно привезли. Дорвался до винища, нашлись дружки-приятели, день и ночь гулял. Баба на санях приехала, суд навела. Я как выпью – смирнее ягненка делаюсь. Ну, баба в то время и наживается, славно счета предъявляет. А когда тверезый – тут по моим законам. Языком вхолостую поработает, а чтобы до рук дойти – нет. «Я, говорит, пьяного-то, Егор, не тебя бью, а тело твое поганое». Ну, а тогда обработала, а назавтра встал – себя не узнаю. Ино, может, и дружки-приятели подсобили. Ладно, встал – смотрю, а в избе как пусто. Все на месте, а пусто. Далее вспомнил: где у меня Утопыш-то? А так пес завсегда при мне.

«Дарья, говорю, где пес-то?»

«За тобой, наверно, ушел. Как сбежал ты со двора, он тут повыл-повыл ночью, а утром пропал».

Тут меня как громом стукнуло. Вспомнил: ведь у меня капкан поставлен! Бегу, сколько есть мочи, а у самого все в глазах мутится. Следов не видать – пороша выпала. Ну, а дальше плохо и помню. Подбежал к капкану, а в капкане заместо зверя мой Утопыш сидит. Вишь ты, ночь-то он хватился меня: нету. Повыл-повыл и побежал разыскивать. А где разыскивать? Собака худо о хозяине не подумает. Разве ей может прийти такая подлость, чтобы хозяина у водки искать? Она труженица вечная и о хозяине так же думает. Ну, а след-то у меня к капкану свежий. Она, конечно, туда. Увидел я пса в капкане, зашатался, упал на снег, завыл. Ползу к нему навстречу. «Ешь, говорю, меня, сукина сына, Утопыш. »

А он лежит у капкана – нога передняя переломана, промеж зубьев зажата и вся в крови оледенела. А я тебе говорил: пес у меня зверее зверя был, на людей кидался. Баба и та боялась еду давать. Зимой и летом на веревке держал и забыл тебе сказать: я ведь в тот вечер, когда гули-то подкатили, тоже на веревку его посадил. Так он веревку ту перегрыз, ушел, а капкан, конечно, не перегрыз. Ну, приполз я к нему. «Загрызай, пес! Сам погубил тебя».

А он знаешь что сделал? Руку стал мне лизать. Заплакал я тут. Вижу – и у него из глаз слезы.

«Что, говорю, я наделал-то, друг, с тобой?»

А он и в самом деле первый друг мне был. Сколько раз из беды выручал, от верной смерти спасал! А уж работящий-то! Иной раз расхлебенишься, на охоту не выйдешь – сам за тебя план выполняет. То зайца загонит, то лису ущемит. А то как-то у нас волк овцу утащил. Три дня пропадал. Пришел – вся шкура в клочьях – и меня за штаны: пойдем, обидчик наказан. Вот какой пес у меня был, и такого-то пса я сам загубил. Кабы он на меня тогда зарычал, бросился – все бы не так обидно. Стерпел бы какую угодно боль. А тут собака – и еще слезы надо мной проливает. Видно, она меня умнее, дурака, была – даром что речь не дадена. Уж он бы меня сохранил, до такой беды не допустил. Ну, вынул я его из капкана, поднял на руки, понес. Что — нога зажила, а не собака. Раньше на людей кидался, а тут сидит у крыльца, морду задерет кверху и все о чем-то думает. Я уж и привязывать не стал.

Ну, а у меня заданье – план выполнять надо. Охотник – не по своей воле живу. Что делать. Купил я на стороне заместителя. Ладный песик попался, хоть и не медвежатник. Но белку и боровую дичь брал хорошо, – это я знал. И вот тут-то и вышла история. Привел я нового пса домой, стал собираться в лес. Вышел на крыльцо. «Ну, старина, говорю, это Утопышу-то, отдыхай. Больше ты находился на охоту».

Молчит, как всегда. Морда кверху задрана. И только я встал уходить с новым псом со двора, он как кинется вслед за мной. У меня все в глазах завертелось. Гляжу, а новый-то песик уж хрипит – горло перекушено. Знаешь, не вынес он – гордый пес был. Как это чужая собака с его хозяином на охоту пойдет? Не знаю, денег мне жалко стало – пятьсот рублей за песика уплатил – или обида взяла, только я ударил Утопыша ногой. Ударил, да и теперь себе простить не могу. Опрокинулся пес, потом встал на ноги, похромыкал от меня прочь. А через две недели подох. Жрать перестал.

Не знаю, может, я жилу какую ему повредил, когда пнул, да не должно быть. Здоровенный пес был – что ему какой-то пинок? Бывало, сколько раз под медведем лежал, а тут от пинка. Нет. Это, я так думаю, через гордость он свою подох. Не перенес! Видно, он так рассуждал: «Что же ты, сукин сын, меня в капкан словил, да меня же и бьешь? Сам кругом виноватый, а на мне злобу вымещаешь. Ну, так ты меня попомнишь! Попомнишь мою собачью гордость! Навек накажу». И наказал.

Как умер, так я уже больше собаки не заводил. И с охотой распрощался. Без собаки какая охота, а завести другую не могу. Не могу, да и только. Баба ругается: «С ума ты, мужик, сошел. Без охоты чем жить будем?» А я не могу.

Да дело дошло до того, что я дома лишился. Выйду на крыльцо, а мне все пес видится. По ночам вой его слышу. Проснусь: воет.

«Дарья, – тычу ее в бок-то, – чуешь ли?» – «Нет», – говорит. А у меня в ушах до утра вой, и до утра глаза не закрываются. Стал сохнуть, с лица почернел. Ну, баба видит такое дело – надо мужика спасать. Дом на выселках продали, в деревню большую переехали. А я вот, – Егор развел руками, – рыбок у рыбзавода караулить подрядился.

Он снова закурил.

– Напрасно только баба старалась. Тоска одна с этими рыбками. Рыбки. Разве рыбки заменят охотнику лес? А в лес ступить не могу. Утопыш перед глазами стоит. Так вот и мучаюсь. В прошлом году в Архангельск к профессору ездил. Куда там! Все проверил, ринген наводил, анализы все снял. «Здоров», – говорит. По-ихнему здоров, а я жизни лишился. Вот теперь к старичку одному – под Пинегой живет – собрался. Слово, говорят, такое знает – от всего лечит.

Егор замолчал, отвел глаза в сторону.

– Как думаешь, поможет? – спросил он меня.

Я пожал плечами. Да и что я мог ответить ему, жаждущему немедленного исцеления?
1961

Собачья гордость

НазваниеСобачья гордость
Дата публикации17.10.2016
Размер9,76 Kb.
ТипДокументы
Фёдор Абрамов

СОБАЧЬЯ ГОРДОСТЬ
Лет двадцать назад кто “не клял районную глубинку, когда надо было выбраться в большой мир! Северянин клял вдвойне. Зимой — недельная мука на санях, в стужу, через кромешные ельники, чуть-чуть озаренные далекими мерцающими звездами. В засушливое лето — тоже не лучше. Мелководные, порожистые речонки, перепаханные весенним половодьем, пересыхают. Пароходик, отмахивающий три-четыре километра в час, постоянно садится на мель: дрожит, трется деревянным днищем о песок, до хрипоты кричит на весь район, взывая о помощи. И хорошо, если поблизости деревня, — тогда мужики, сжалившись, рано или поздно сдернут веревками, а если кругом безлюдье. Потому-то северяне больше полагались на собственную тягу. Батог в руки, котомку за плечи — и бредут, стар и млад, лесным бездорожьем, благо и ночлег под каждым кустом, и даровая ягода в приправу к сухарю. Не то сейчас.

Я люблю наши сельские аэродромы. Людно — пассажир валит валом; иной раз торчишь день и два, с бессильной завистью наблюдая за вольным ястребом над пустынной площадкой летного поля: кружит себе, не связанный никакими причудами местного расписания.

А все-таки хорошо! Пахнет лугом и лесом, бормочет река, оживляя в памяти полузабытые сказки детства.

Так-то раз, в ожидании самолета, бродил я по травянистому берегу Пинеги, к которой приткнулся деревенский аэродром. День был теплый, солнечный. Пассажиры, великие в своем терпении, как истые северяне, коротали время по старинке. Кто, растянувшись, дремал в тени под кустом, кто резался в «дурака», кто, расположившись табором, нажимал на анекдоты.

Вдруг меня окликнули. Я повернул голову и увидел человека в белой рубахе с расстегнутым воротом. Он лежал, облокотившись, в траве, под маленьким кустиком ивы, и смотрел на меня какими-то тоскливыми, измученными глазами.

Человек поднялся, смущенно оправил помятую рубаху. Бледное, не тронутое загаром лицо его было страшно изуродовано: нос раздавлен, свернут в сторону, худые, впалые щеки, кое-где поросшие рыжеватой щетиной, стянуты рубцами.

— Ну как же? Егора Тыркасова забыл.

Бог ты мой! Егор Тыркасов. Да, мне приходилось слышать, что его помяла медведица, но. Просто не верилось, что этот вот худой, облысевший, как-то весь пришибленный человек — тот самый весельчак Егор, первый охотник в районе, которому я отчаянно завидовал в школьные годы.

Жил тогда Егор по одной речке, на глухом выселке, километров за девяносто от ближайшей деревни. Леса по этой речке пока еще не были вырублены, кишмя кишели зверем и птицей, а сама речка была забита рыбой. Каждую зиму, обычно под Новый год, Егор выезжал из своего логова, как он любил выражаться, в большой свет, то есть в райцентр. Никогда, бывало, не знаешь, когда он нагрянет. Вечер, ночь ли — вдруг грохот под окном: «Ставьте самовар!» — и вслед за тем в белом облаке, заиндевевший, но неизменно улыбающийся Егор. И уезжал он также неожиданно: загуляет, пропьется в пух и в прах — и поминай как звали. Только уж потом кто-нибудь скажет: «Егора вашего видели, домой попадает».

— Да, брат, сказал Егор, когда мы уселись под кустом, — с войны вернулся как стеклышко. Хоть бы царапнуло где. А тут медведица — будь она неладна. А все из-за себя, по своей дурости. Подранил — хлопнуть бы еще вторым выстрелом, а мне на ум шалости. Так вот, не играй со зверем! — коротко подытожил Егор, как бы исключая дальнейшие расспросы.

Я понял, что ему до смерти надоело рассказывать каждому встречному все одно и то же, и перевел разговор на нейтральную, но всегда близкую для северянина тему:

  • Как со зверем нынче? Есть?
  • Есть. Куда девался. Люди бьют. — Егор натянуто усмехнулся: — Для меня-то лес заказан. На замке.

Я понимающе закивал головой.

  • Думаешь, из-за медведицы? Нет, после того я еще десяток медведей свалил. Руки-ноги целы, а рожа. Что рожа? На медведя пни — не с девкой целоваться. Нет, парень. — Егор глубоко вздохнул. — Утопыш меня сразил. Так сразил. Хуже медведицы размял. Пес у меня был, Утопышем назывался.
  • Да ну?!
  • Лучше бы об этом не вспоминать. Беда моей жизни.

Но в конце концов, повздыхав и поморщившись, Егор уступил моей настойчивости.

—Ты на нашем-то выселке не бывал? Речку не зна ешь? Рыбная река — даром что с камня на камень прыгает. Утром встанешь, пока баба то да се, ты уж с рыбой. Ну вот, лет, наверно, семь тому назад иду я как-то вечером вдоль реки — сетки ставил. А осень — темень, ничего не видно, дождь сверху сыплет. Ну иду — и ладно, в угор надо подыматься, дом рядом. Что за чемор, — Егор, как человек, выросший в лесу, очень деликатно обращался в разговоре с водяным и прочей нечистью, — что за чемор? Плеск какой-то слышу у берега. Щучонок разыгрался или выдра за рыбой гоняется? Ну, для смеха и полоснул дробью. Нет, слышу опять: тяп-тяп. Ладно. Подошел, чиркнул спичкой. На, у самого берега щенок болтается, никак па сушу выбраться не может. А загадка-то, оказывается, простая. У соседа сука щенилась – пятерых принесла. Ну, известно дело: одного, который побойчее, для себя, а остальных в воду. Я уж после это узнал, а тогда сжалился — больно эта коротыга за жизнь цеплялась! Дома, конечно, ноль внимания. Какой же из него пес? Я даже клички-то собачьей ему не дал. Митька-сынишко: «Утопыш» да «Топко», и мы с женой так. Иной раз даже пнешь, когда под ногами путается. И вот так-то — не помню, на охоту, кажись, торопился — занес на него ногу. А он — что бы ты думал? — цоп меня за валенок. Утопыш — и такой норов! Тут я, пожалуй, и разглядел его впервые. Сам маленький — соплей перешибешь, а весь ощетинился, морда Оскалена — чистый зверь. И лапа широкая — подушкой, и грудь не по росту.

«Дарья, — говорю, это женке-то, — да ведь он настоящий медвежатник будет. Корми ты его хорошенько».

Ну, Дарья свое дело знает. К весне пес вымахал — загляденье! Только ухо одно опало — дробиной тогда хватило. А у меня в ту пору медвежонок приведись — для забавы парню оставил. Сам знаешь, на выселке пять домов — ребенку только и радость, когда отец с охоты придет. Ну вот, вижу как-то, Митька медвежонка дразнит, палкой тычет. У меня голова-то и заработала. Давай псу живую пауку на звере показывать. У самого сердце заходится — зверь беззащитный, на привязи, а раз надо — дак надо. И до того я натаскал пса — лютее зверя стал, люди не подходи. Да, этот пес меня озолотил. Десять медведей с ним добыл. Пойду, бывало, в лес — уж если есть зверь, не уйдет. Башкой к тебе еще бы сколько зверя с ним добыл, да сам, дурак, пса загубил.

— Эх, винище все. — вдруг яростно выругался Егор. — Баба иной раз скажет: «Что уж, говорит, Егор, ученые люди до всего додумались, к звездам лететь собираются, а такого не придумают, чтобы мужика на водку не тянуло». Понимаешь, поставил я зимой капкан на медведя. Из берлоги пестун вышел, а может, шатун какой. Бывают такие медведи. Жиру летом из-за глиста, верно, не наберут и всю зиму шатаются. Да в том году все не так было: считай, и медведь-то по-настоящему не ложился. Ну, поставил, и ладно. Утром, думаю, пока баба обряжается, сбегаю, проверю капкан. Куда ам. Еще с вечера на другую тропу наладился. Вишь ты, вечером соседка с лесопункта приехала. На лесопункте, говорит, вино дают. А лесопункт от нас рукой подать — километров двенадцать. Как услыхал я про вино — шабаш. Места себе не найду. Месяца три, наверно, во рту не было. Баба глаз с меня не спускает — при ней соседка говорила. Знает своего благоверного. Слава богу, четвертый десяток заламываем. Как бы, думаю, исделать так, чтобы без ругани? И бабу обидеть тоже не хочется. А бес, он голову мутит, всякие хитрости подсказывает: «Что, говорю, женка, брюхо у меня разболелось. Эк урчит — хоть бы до двора добежать». Ну, вышел на крыльцо. Мороз, небо вызвездило. Да я без шапки в одной рубахе и почесал. А баба дома в переживаньях: «С надворья долго нету, заболел, видно». Это она уж после мне рассказывала. Вышла, говорит, на крыльцо: «Егор, Егор. » А Егор чешет по лесу — только елки мелькают. Ладно, думаю, двенадцать верст не дорога, часа за три обернусь. Ноги-то по морозцу сами несут. Ну, а обратно привезли. Дорвался до винища, нашлись дружки-приятели, день и ночь гулял. Баба на санях приехала, суд навела. Я как выпью — смирнее ягненка делаюсь. Ну, баба в то время и наживается, славно счета предъявляет. А когда тверезый — тут но моим законам. Языком вхолостую поработает, а чтобы до рук дойти пет. «Я, говорит, пьяного-то, Егор, не тебя бью, а тело твое поганое». Ну, а тогда обработала, я назавтра встал — себя не узнаю. Ино, может, и дружки-приятели подсобили. Ладно, встал — смотрю, а в избе как пусто, все на месте, а пусто. Дале вспомнил: где у меня Утопыш-то? А так пес завсегда при мне. «Дарья, говорю, где пес-то?»

«За тобой, наверно, ушел. Как сбежал ты со двора, ОН тут повыл-повыл ночью, а утром пропал».

Тут меня как громом стукнуло. Вспомнил: ведь у меня капкан поставлен! Бегу, сколько есть мочи, а у самого все в глазах мутится. Следов не видать — пороша выпала. Ну, а дальше плохо и помню. Подбежал к капкану, а в капкане заместо зверя мой Утопыш сидит. Вишь ты, ночью хватился меня: нету. Побежал разыскивать, А где разыскивать? Собака худа о хозяине не подумает. Разве ей может прийти такая подлость, чтобы хозяина у водки искать? Она труженица вечная и о хозяине так же думает. Ну, а след-то у меня к капкану свежий. Она, конечно, туда. Увидел я пса в капкане, зашатался, упал на снег, за­ныл. Ползу к нему навстречу. «Ешь, говорю, меня, сукина сына, Топко. »

А он лежит у капкана нога передняя переломана, промеж зубьев зажата и вся в крови оледенела. А я тебе говорил: пес у меня зверее зверя был, на людей кидался. Баба и та боялась еду давать. Зимой и летом на веревке держал и забыл тебе сказать: я ведь в тот вечер, когда гули-то подкатили, тоже на веревку его посадил. Дак он веревку ту перегрыз, ушел, а капкан, ко­нечно, не перегрыз.

Ну, приполз я к нему. «Загрызай, пес! Сам погубил тебя».

А он знаешь что сделал? Руку стал мне лизать. Заплакал я тут. Вижу — и у него из глаз слезы.

«Что, говорю, я наделал-то, друг, с тобой?»

А он и в самом деле первый друг мне был. Сколько из беды выручал, от верной смерти спасал! А уж работящий-то! Иной раз расхлебенишься, на охоту не выйдешь – сам за тебя план выполняет. То зайца загонит, го лису ущемит,. А то как-то у нас волк овцу утащил. Три дня пропадал. Пришел — вся шкура в клочьях — и меня за штаны: пойдем, обидчик наказан. Вот какой пес у меня был, и такого-то пса я сам загубил. Кабы он па меня тогда зарычал, бросился — все бы не так обидно. Стерпел бы какую угодно боль. А тут собака — и еще слезы надо мной проливает. Видно, она меня умнее, дурака, была — даром что речь не дадена. Уж он бы меня сохранил, до такой беды не допустил, Ну, вынул я его из капкана, поднял на руки, понес. Что — нога зажила, а не собака. Раньше на людей кидался, а тут сидит у крыльца, морду задерет кверху и все о чем-то думает. Я уж и привязывать не стал.

Ну, а у меня заданье — план выполнять надо. Охотник — не по своей воле живу. Что делать? Купил я на стороне заместителя. Ладный песик попался, хоть и не медвежатник. Но белку и боровую дичь брал хорошо, это я знал. И вот тут-то и вышла история. Привел я нового пса домой, стал собираться в лес. Вышел на крыльцо. «Ну, старина, — говорю, это Утопышу-то, — отдыхай. Больше ты находился на охоту».

Молчит, как всегда. Морда кверху задрана. И только я стал уходить, с новым псом со двора, как он кинется вслед за мной. У меня все в глазах завертелось. Гляжу, а новый-то песик уж хрипит — горло перекушено. Знаешь, не вынес он — гордый пес был. Как это чужая собака с его хозяином на охоту пойдет? Не знаю, денег мне жалко стало — пятьсот рублей за песика уплатил — или обида взяла, только я ударил Утопыша ногой. Ударил, да и теперь себе простить не могу. Опрокинулся пес, потом встал на ноги, похромыкал от меня прочь. А через две недели подох. Жрать перестал.

Не знаю, может, я жилу какую ему повредил, когда пнул, да не должно быть. Здоровенный пес был — что ему какой-то пинок? Бывало, сколько раз под медведем был, а тут от пинка. Нет. Это, я так думаю, через гордость он свою подох. Не перенес! (Видно, он так рассуждал: «Что же ты, сукин сын, меня в капкан словил, да меня же и бьешь? Сам кругом виноватый, а на мне злобу вымещаешь. Ну, так ты меня попомнишь! Попомнишь мою собачью гордость! Навек накажу». И наказал. Как умер, дак я уж больше собаки не заводил. И с охотой распрощался. Без собаки какая охота, а завести другую не могу. Не могу, да и только. Баба ругается: «С ума ты, мужик, сошел. Без охоты чем жить будем?» А я не могу. Да дело дошло до того, что я дома лишился. Выйду на крыльцо, а мне все пес видится. По ночам вой его слышу. Проснусь: вост.

«Дарья, — тычу ее в бок-то, — чуешь ли?» — «Нет», — говорит. А у меня в ушах до утра вой, и до утра глаза не закрываются. Стал сохнуть, с лица почернел. Ну, баба видит такое дело — надо мужика спасать. Дом на выселках продали, в деревню большую переехали. А я вот, — Егор развел руками, — рыбок у рыбзавода караулить подрядился.

Он снова закурил.

Напрасно только баба старалась. Тоска одна с этими рыбками. Рыбки. Разве рыбки заменят охотнику в лес ступить не могу. Утопыш перед глазами стоит. Так вот и мучаюсь. В прошлом году в Архангельск к профессору ездил, Куда там! Все проверил, ринген наводил, анализы все снял. «Здоров»,— говорит. По-ихнему здоров, а я жизни лишился. Вот теперь к старичку одному — под Пи негой живет — собрался. Слово, говорят, такое знает — от всего лечит.

Егор замолчал, отвел глаза в сторону.

— Как думаешь, поможет? — спросил он меня.

Я пожал плечами. Да и что я мог ответить ему, жаждущему немедленного исцеления?

Собачья Гордость Абрамов mp3

О чём плачут ЛОШАДИ Фёдор Абрамов

О чём плачут лошади Фёдор Абрамов читает Павел Беседин

Ф а абрамов собачья гордость 5 клас

О чём плачут лошади

Получение семени у барана производителя при помощи электроэякулятора Оценка семени

Федор Абрамов Отрывок 43 читаемабрамова

Амстафф Гера Собачья гордость

Поездка в прошлое Фёдор Абрамов

Краткий пересказ Ф Абрамов О чем плачут лошади

Федор Абрамов Отрывок 14 читаемабрамова

Федор Абрамов Отрывок 54 читаемабрамова

Литература 7 класс Урок 27 Ф А Абрамов О чём плачут лошади

Поморская быль Борис Шергин

Ф АБРАМОВ Избранные рассказы Читает Вера Енютина

Аудиокнига Пролетали лебеди Абрамов Фёдор Слушать онлайн

07:33:40 597.06 MB 308

А Степанов отрывок из романа Фёдора Абрамова ДОМ

Абрамов Фёдор Александрович Потомок Джима из военной прозы читает Евгений Меркурьев

Федор Абрамов Есть такое лекарство

Абрамов Федор Проза

Братья и сестры часть Аудиокнига часть 1

Ф Абрамов О чем плачут лошади Видеоурок по литературе 7 класс

ФЁДОР АБРАМОВ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ 13

03:05:08 243.65 MB 855

Фёдор Абрамов Пролетали лебеди

2000281 08 Аудиокнига Краткое изложение произведений 11 класc Булгаков М Собачье сердце

В Питер за сарафаном

Федор Александрович Абрамов О чем плачут лошади Русская литература 7 класс 35 Инфоурок

Страна читающая Ярослав Абрамов читает отрывок из произведения Хорошее отношение к лошадям

Колобок Журнал 1988 05 1 2 Флекси Г92 12455 1988

День выборов 2007 Комедия

В Астафьев Монах в новых штанах читает Марк Чистяков 12 лет г Архангельск

Александр Андриенко Без маски Телепередача Феникс Кино

АудиоКнига Александр Куприн Собачье счастье

Оставили на скамейке и ушли сын ищет родную мать От 12 05 16

Тайны следствия 5 сезон 5 фильм Смерть за кадром 1 серия 2005 Детектив Русские сериалы

Чудо техники Гаджеты для незрячих людей и польза тренажеров симуляторов 01 04 2018

Рулетка ошейник поводок для собак Покупки из зоомагазина Elli Di Собаки

2000252 26 Аудиокнига Краткое изложение произведений 7 класc Абрамов Ф О чем плачут лошади

Пыльная работа 40 серия Криминальный детектив 2013 Русские сериалы

Пыльная работа 2 серия Криминальный детектив 2013 Русские сериалы

Пыльная работа 10 серия Криминальный детектив 2013 Русские сериалы

По горячим следам 4 серия Горе от ума 1 сезон 2011 Детектив Русские сериалы

ЗИМНИЙ ВЕЧЕР музыка Dario Marianelli Вальс скрипка и фортепиано

Гончарова Тамара Монах в новых штанах

Василиса Серия 14 2017 Русские сериалы

Василиса Серия 53 2017 Русские сериалы

Василиса Серия 49 2017 Русские сериалы

Здесь Вы можете скачать Собачья Гордость Абрамов. Слушайте онлайн в хорошем качестве, скачивайте mp3 в высоком качестве без регистрации.

Обратите внимание! Все песни были найдены в свободном доступе сети интернет, а файлы с произведениями не хранятся и не загружаются на наш сервер. Если Вы являетесь правообладателем или лицом, представляющим правообладателя, и не хотите чтобы страница с произведением, нарушающие Ваши права, присутствовала на сайте, воспользуйтесь данной формой.

Собачья Гордость Абрамов

Прошивка Для Lenovo A5000 Android 6 0

Синяя Птица Алексей Воробьев

O Ktam Kamalov Oqibat Уктам Камалов Окибат

Sexy Back Ricci Remix

Жена Чморит Мужа

Westworld Inspired Body Paint

Yodigor Mirzajonov Alvido Skacayt

Valley Of Death Rick Ross

La Rosa De Tokio

Лишь Тебя Люблю Версия 2019

Miyagi Эндшпиль Все Клипы

Azamat Otajonov Osmondagi To Lin Oy

Никита Король Танцпола

С Днём Рождения Меня Фрнедзона Минус

Pubg On The Xbox 360 And Ps3 Gameplay

Ходики С Кукушкой Танец С Новогоднего Утренника 2010 Муз Рук Максюта Г В

Почему Ты Такой Дальнобойщикам Песня Для Души Алиса Волкова И Makcar M

Лучший Чит Для Cheatmine На Майнкрафт 1 8 Обзор На Чит Rainbow B6 Скачать Читы На Майнкрафт

Шум Машины По Трассе

Иди Сюда Иди Придурок

Farming Simulator 2013 Кооп Ч 1 Колхоз

Symphony No 6 I Adagio Allegro Non Troppo

Песня Прятки С Демоном

Тайна Имени Наталия Наталья

Milliy Raqs Andijon Polka Узбекский Нац Танец

Урок литературы «Преданней собаки нет существа» по рассказам Ф.Абрамова «Собачья гордость», «Потомок Джима» 6 класс

Муниципальное бюджетное образовательное учреждение «Коношская средняя общеобразовательная школа»

«Преданней собаки нет существа» по рассказам Ф.А.Абрамова

«Потомок Джима» и «Собачья гордость».

Урок литературы в 6 классе.

Автор: Дьячкова Оксана Михайловна.

учитель русского языка и литературы

МБОУ «Коношская средняя общеобразовательная

школа» Коношского района

«Преданней собаки нет существа» по рассказам Ф.А.Абрамова «Потомок Джима» и «Собачья гордость».

Урок литературы в 6 классе.

Обучающая: знакомство с биографией писателя, с его произведениями.

Воспитывающая: воспитание доброго отношения ко всему живому, любви к своей Родине, к личности писателя и его произведениям.

Развивающая: развитие нравственных качеств, творческих способностей учащихся, формирование их мировоззрения.

«На Севере холодно, да доброты у людей много»

«Будить, всеми силами будить в человеке Человека».

Вступление. Слово учителя.

СОБАКЕ КАЧАЛОВА

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.

Дай, Джим, на счастье лапу мне.

Пожалуйста, голубчик, не лижись.

Пойми со мной хоть самое простое.

Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,

Не знаешь ты, что жить на свете стоит.

Хозяин твой и мил и знаменит,

И у него гостей бывает в доме много,

И каждый, улыбаясь, норовит

Тебя по шерсти бархатной потрогать.

Ты по-собачьи дьявольски красив,

С такою милою доверчивой приятцей.

И, никого ни капли не спросив,

Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.

Здравствуйте ребята, сегодня мы с вами совершим путешествие в мир героев произведений Ф.Абрамова, вашего земляка. Это человек, бесконечно любящий свою землю, свою родную Верколу, людей, животных.

А начала я свой с вами разговор с известного стихотворения поэта начала 20 века Сергея Есенина, который воспел деревянную Русь, был большим гуманистом и очень сердечно относился к братьям нашим меньшим.

-О чём стихотворение?

— О собаке, очень красивой, умной.

— Как Джим относится к лирическому герою?

— Он ему доверяет.

-Когда собака начинает доверять человеку?

-Когда видит в нём доброту, искренность.

-А что вы знаете о собаках?

(Я думаю, что дети будут говорить о собачьей верности, преданности. Нужно поддержать их разговор и от него перейти к произведениям Ф.Абрамова. Но в самом начале нужно немного сказать о биографии писателя.)

Ребята, прежде чем перейти к разговору о произведениях Ф.А.Абрамова, мы послушаем тёплые слова о нём.

(Кратко биографию Ф.Абрамова может рассказать подготовленный ученик, сопровождая свой рассказ презентацией, но это может быть и слово учителя».

Слово о писателе.

Ребята, внимательно прочитайте эпиграфы к нашему уроку, о чём они говорят?

— Север богат душевными людьми, это главное его достояние.

— Будить в себе Человека, то есть быть честным, искренним, добрым к окружающим. Человек должен помогать другим, попавшим в беду.

Ф.Абрамов, ваш земляк был настоящим Человеком, оставившим нам в своих книгах завещание быть настоящими людьми. Он был и остаётся совестью нации. В одном из своих интервью он сказал: «Совесть — это как раз та сила, которая должна выводить человека из равнодушия, сдирать с него коросту эгоизма, пробуждать в нем чувство ответственности за все, что происходит вокруг». Где же появился на свет этот замечательный писатель, говоривший и пишущий на языке, понятном каждому человеку любого возраста.

Путь на Верколу

светлой Пинеги зеркало

плотным платом тумановым,

за ночь сотканным заново.

Пригнети его, Веркола,

чтоб не смела просверкивать

ни полна озеринушка,

ни шумна ручьевинушка.

Накрои не ко времени

лоскутов ночной темени,

разбросай по хмельным кудрям.

Да еще не запамятуй:

вздохом рек, ветром с луга ли

ходких ходиков маятник

придержи, чтоб не стукали.

Пусть собаки не перхают,

не стучит молоток о гвоздь, —

твоему сыну, Веркола,

Поцелуй его в лоб высок,

постели ему бел песок,

приукрой его дернышком

от дождя и от солнышка…

Такие задушевные слова посвятила Ольга Фокина из Верхней Тоймы Архангельской области родине Ф.Абрамова.

Архангельская область. Пинежье. Високосный 1920 год. 29 февраля в деревне Веркола в семье веркольского крестьянина родился сын Федор, Федор Абрамов.

Семья была большая и бедная: отец Александр Степанович, мать Степанида Павловна, пятеро детей. Федя — младший. Из-за плохой обуви отец простудил ноги и был отправлен в больницу в Карпогоры, за 50 км от Верколы. Оттуда он уже не вернулся: за телом отца в распутицу, по бездорожью, ездил старший из детей — Михаил.

В 1932 году Федя окончил начальную школу, веркольскую четырехлетку. Но в только что созданную первую в округе семилетку его, первого ученика, не приняли: в первую очередь брали всех детей бедняков, красных партизан, а его сочли сыном середнячки. По словам самого писателя, «это была страшная, горькая обида ребенку, для которого ученье — все» .

В 7 классе Федор, в числе других учеников, получил премию за хорошую учебу. В 9 и 10 классе он, отличник, получал стипендию имени Пушкина, которая присуждалась лучшему ученику школы за успехи в учебе и за знание творчества поэта.

В 1938 году Федор Абрамов окончил с отличием школу и осенью того же года был зачислен без экзаменов на филологический факультет ленинградского университета.

В 1941 году студент-третьекурсник Федор Абрамов, как и многие другие студенты, вступает в ряды народного ополчения: уходит на фронт, досрочно сдав экзамены, «чтобы «хвостов» не было».

В сентябре 1941 года рядовой-пулеметчик 377-го артиллерийско-пулеметного батальона Абрамов был ранен в руку, после недолгого лечения он вновь отправился на фронт.

В ноябре того же года взвод получил приказ: проделать проход в проволочных заграждениях под огнем фашистов. Единственное укрытие — тела погибших товарищей. Заранее распределили, кто за кем поползет. Абрамов попал во второй десяток…

…Он не дополз до заграждения нескольких метров — пулями перебило обе ноги. В тот день от взвода в живых осталось несколько человек.

Вечером похоронная команда собирала убитых. Усталый боец, споткнувшись около Федора Абрамова, нечаянно пролил ему на лицо воду из котелка, — «мертвец» застонал. Этот случай сам писатель считал огромным везением, чудом, случившимся с ним.

В голодном блокадном Ленинграде Абрамов попал в госпиталь, что расположился в том самом университете, где еще несколько месяцев назад Федор учился. В ту страшную зиму в неотапливаемом помещении раненые лежали в одежде, в шапках, в рукавицах, укрытые сверху двумя матрасами. Эти матрасы помогли многим из них выжить.

В апреле 1942 года Абрамова вместе с другими ранеными эвакуировали из Ленинграда по Дороге жизни в одной из последних машин.

В августе 1945 года приходит ответ ректора ЛГУ профессора А.А. Вознесенского с просьбой демобилизовать Федора Абрамова и отправить в Ленинград для завершения учебы.

В 1948 году Федор Абрамов, получив диплом с отличием, поступает в аспирантуру. Критик Абрамов работает над диссертацией по «Поднятой целине» Шолохова, публикует статьи и рецензии в газетах.

Ф. Абрамов становится известным человеком среди писателей, к доценту университета тянутся студенты.

А два года спустя, в 1958 году, поразив едва ли не всех своих коллег( случай в академическом мире неслыханный!), он добровольно оставляет заведование кафедрой и посвящает свою жизнь художественному творчеству. Надо было определить, оставаться в Ленинграде или уехать в родную Верколу. Ф. Абрамов решил искать счастья в родной стороне, и именно этот поступок обнажил его смертную связь с малой родиной. Каждый год он ездил по Пинежью, изучал мир крестьянской жизни, собирал материал для своих будущих книг.

На всю жизнь сохранил Ф. Абрамов любовь к северу, к его просторам, раздолью, воле и красоте, любовь к его неутомимым труженикам, возделывавшим и украшавшим родную землю.

Об этом рассказывают все его произведения. Им, простым крестьянам и крестьянкам, посвящал свои повести и романы писатель. О них болел душой и мечтал о лучшей доле для них же.

« Из рассказов Олёны Даниловны »

В апреле 1983 года Ф. Абрамов должен был лететь по туристической путёвке в Испанию. Он на несколько дней остановился в Москве, чтобы повидать друзей, но простудился. Болезнь оказалась роковой.

Абрамов ушёл от нас 14 мая 1983 года, на 63 — ем году жизни.

Писатель похоронен в Верколе, около своего дома.

В 1990 г. установлен каменный обелиск ,изготовленный по проекту близкого друга писателя Ф.Ф. Мельникова.

В мае 1987 года была восстановлена школа в Верколе, где учился Абрамов. И в этот день состоялось здесь открытие литературно – мемориального музея.

Фёдор Абрамов любил ездить по родному Северу, и вот вместе с другом Михаилом Щербаковым путешествуя по речкам Юла и Юрас в августе 1960 года, они в пути на Усть-Юрасе встретили Егора Теплова. Многое дала эта поездка Фёдору Абрамову как писателю. И в 1961 году он написал рассказ «Собачья гордость», где прототипом Егора Тыркасова стал Егор Федотович Теплов. Давайте послушаем краткий пересказ этого произведения.

Вопросы к тексту.

— Почему так называется рассказ?

-Что такое гордость? (здесь нужно помочь детям, чтобы они не перепутали гордость с гордыней)

-Ребята, гордость – чувство хорошее, оно есть в каждом из нас. Но никогда не позволяйте, чтобы Ваша гордость обижала другого человека, не переходила в гордыню. Есть замечательное высказывание « Гордость не следует ни подавлять, ни даже ослаблять: ее нужно лишь направлять на достойные цели».

-Кто главные герои произведения?

-С чего начинается рассказ? Зачитайте.

-С описания родного края и отношения к нему рассказчика.

-Кого встретил на аэродроме рассказчик? Почему его не сразу узнал? Зачитайте со слов «Бог ты мой!…», «Я повернул голову…».

-Почему этот заядлый охотник перестал ходить в лес на охоту?

-Почему свою собаку он назвал Утопыш? Как Утопыш помогал своему хозяину? Какие между ними были отношения?

(Ребята зачитывают строки).

-Что погубило Утопыша?

-Как Утопыш отреагировал на вину хозяина.(Стал лизать ему руки, истинная преданность хозяину).

-Что изменилось в жизни Утопыша?

-Почему Утопыш перегрыз горло новому псу?

— По мнению Егора, почему Утопыш добровольно ушёл из этой жизни?(Не простил предательства)

И нет Егору с того времени покоя, ведь один из страшных грехов -это предательство, а главный судья человека – совесть. И не даёт она ему покоя. Грустная история, ребята, но очень поучительная.

О собачьей преданности есть и другой рассказ Ф.Абрамова «Потомок Джима».

Краткий пересказ. Вопросы к тексту.

-Назовите главных героев произведения?

-Дар какой породы? Что характерно для таких собак?

— Герой рассказа – собака – доберман-пинчер. Собаки этой породы имеют очень высокий уровень «собачьего интеллекта». Бесконечная преданность хозяину, привязанностью ко всем членам его семьи, любовь к детям очень характерны для добермана и делают его незаменимым другом. Именно доберманом была собака из стихотворения С.Есенина. Собак такой породы держат артисты, художники – люди, наделённые незаурядными способностями, умом.

— В чём и к кому проявлялось благородство собаки?

-В какое время происходят описанные в рассказе события? Что вы знаете об этом времени?

— Блокада Ленинграда — военная блокада немецкими, финскими войсками во время Великой Отечественной войны Ленинграда (ныне Санкт-Петербург). Длилась с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года (блокадное кольцо было прорвано 18 января 1943 года) — 872 дня. Начавшийся в городе голод, усугублённый проблемами с отоплением и транспортом, привёл к сотням тысяч смертей среди жителей. В июне — августе 1944 советские войска освободили г. Выборг, а 28 июня — Петрозаводск.

— Зачитайте, как жилось людям в блокадном Ленинграде? Что произошло с героями?

— Как Дар помогал людям военного Ленинграда? (Он поддерживал их своим видом «один его домашний, всегда такой франтоватый, неунывающий вид снимал с людей усталость, наполнял их бодростью и верой».

-Как сейчас, во время войны, герои относятся друг к другу? Зачитайте.

«Друзья в один голос твердили: надо прощаться с Даром. Это безумие — держать собаку в такое время. Но Петр Петрович и слышать не хотел. Предать друга в беде, да как после этого жить?»
«В середине декабря Петре Петровича удалось устроить в госпиталь. Дар, доселе покорно следовавший законам вынужденного затворничества, тут вышел из повиновения. Он проводил своего хозяина до госпиталя и затем, несмотря на

лютую стужу (а ведь у него была очень короткая шерсть), долго сидел у занесенного снегом крыльца и безутешно, как это умеют только собаки, плакал».
«В дни же прихода хозяйки из госпиталя его от волнения охватывала дрожь, и, уткнувшись мордой в заиндевелую полу шубы, он жадно втягивал в себя ее запахи в надежде уловить среди них единственный и неповторимый запах хозяина». «- Пожертвовать Даром? Нет, нет, я лучше сама умру».

— Как вы думаете, ребята, понимал ли Дар, что его ждёт в этой жизни?

— Найдите строку в рассказе, которая свидетельствует о том, что во имя жизни хозяина Дар должен пожертвовать собой?

«Гремя огромными, словно из железа выкованными ботами, дворник подошел к Дару, накинул ему на шею веревку. И Дар, Дар, который никогда за свои десять с половиной лет жизни не тепел ни малейшего насилия, тут не оказал ни малейшего сопротивления».

— Что изменилось в жизни Петра Петровича и Елены Аркадьевны после гибели Дара?

-После какого случая умерла Елена Аркадьевна?

-Что стало с Петром Петровичем?

-Чего себе не смогли простить эти добрые, интеллигентные люди?

«Петр Петрович пережил жену на три года. В годовщину смерти ее он возложил на ее могилу скромное, но с редким вкусом им самим обработанное гранитное надгробие, а рядом с могилой жены поставил гранитную стену, на которой высек такие слова:
«В ПАМЯТЬ НЕЗАБВЕННОГО ДРУГА ДОБЕРМАН-ПИНЧЕРА ДАРА, ЗАЩИТНИКА И МУЧЕНИКА БЛОКАДНОГО ЛЕНИНГРАДА»
В последние два года Петр Петрович почти не выходил из своей квартиры и все рисовал и рисовал своего Дара…».

— Как можно соотнести кличку собаки и его гибель?

-Можем ли мы обвинять хозяев в гибели собаки? ( Думается, что нет, ведь Дар их простил и отдал свою жизнь ради жизни хозяина)
Ещё одна грустная история, где главным героем является собака. Чему, ребята, человек может поучиться у этого животного?

-Что объединяет рассказ «Собачья гордость» и «Потомок Джима»? Обратитесь к теме нашего урока и ко второму эпиграфу.

-Я открыл для себя….

Учитель: Спасибо вам, ребята за доверительный разговор на сегодняшнем уроке. Любите свой край, свою землю, как любил её Фёдор Александрович Абрамов. А закончить нашу встречу я хочу стихотворением Г. Калюжного

В Доме творчества, в Комарово,

Он сказал мне: ответь, пилот,

Чем хуже простая корова,

Чем ракета иль самолет?

Не читал я его романов

И подумал тогда – чудак

По фамилии Федор Абрамов

Повстречался мне просто так.

А когда у зеркальных плесов

Лег он в землю, где в детстве рос,

Посреди мировых вопросов

Я увидел его вопрос.

Список использованной литературы

Абрамов Ф.А. Дела Российские: Повести и рассказы. – М.: Мол. Гвардия, 1987.

Использованные материалы и Интернет-ресурсы

Читайте также:  Сочинение на тему Что такое Отзывчивость 9 класс 15.3 ОГЭ
Ссылка на основную публикацию