Анализ стихотворения Персидские мотивы Есенина

Анализ отдельных произведений С. А. Есенина

Цикл “Персидские мотивы” (1925)

К “своему” Востоку Есенин шел исподволь и сознательно в течение целого ряда лет. Он был глубоко убежден в том, что древневосточная классическая литература необходима ему для совершенствования поэтического мастерства (“я еду учиться” – писал он Г. А. Бениславской в апреле 1924 г.). “Персидские мотивы”, включающие 15 стихотворений, возникли в результате поездок Есенина в Ташкент в 1921 г., когда он увидел “настоящий” Восток, и в Закавказье в 1924-1925 гг. Главная в цикле – тема любви: к женщине, к родине, к природе, к Востоку и его древней поэзии.

По сравнению с предшествующими есенинскими произведениями любовь в “Персидских мотивах” выступает в романтическом ореоле. Поэт щедро использует традиционные художественные символы персидской лирики (соловей, луна, кипарис, роза, флейта, Коран, чадра, шальвары; такие имена и названия, как Саади, Хайям, Фирдоуси, Шираз, Тегеран, Багдад, Босфор, Хороссан и др.). В “Персидских мотивах” немало лежащих на поверхности параллелей с классическими образцами восточной поэзии: множество раз варьируемые образы соловья и розы (Саади, Хафиз), сравнение влюбленного с нищим (Саади), разговор с цветами (Руми) и т.д. Но Восток в цикле Есенина – только романтический фон того лирического повествования, главным героем которого является русский поэт, уроженец рязанской земли. Отсюда употребление специфически русских разговорных слов и сочетаний в “восточных” стихотворениях (“незадаром”, “нынче”, “страшно похожа” и т.д.). Любовь к России явственно ощутима в каждом из них. Например, в открывающем цикл стихотворении “Улеглась моя былая рапа. ” память о родине видна в противопоставлении русских обычаев чуждым поэту нормам морали:

Мы в России девушек весенних На цепи не держим, как собак, Поцелуям учимся без денег, Без кинжальных хитростей и драк.

Однако уже в третьем стихотворении цикла – “Шаганэ ты моя, Шаганэ. ” звучит глубокая тоска по родным полям и далекой северянке:

Шаганэ ты моя, Шаганэ! Там, на севере, девушка тоже, На тебя она страшно похожа. Может, думает обо мне.

Цикл последовательно развивает приемы метафорического стиля. Метафоры “Персидских мотивов” подвижны, динамичны. Иногда поэт по собственным моделям образует новые метафоры:

Мотив русской тальянки также становится своеобразной метафорической принадлежностью цикла, символом далекой родины. В начальных стихотворениях этого мотива нет совсем, но затем, появившись, он усиливается (“У меня в душе звенит тальянка. “) и становится все более настойчивым (“Заглуши в душе тоску тальянки. “).

Характерную особенность “Персидских мотивов” составляют лирические повторения как средство усиления эмоциональной выразительности. Поставленные в начале метрической единицы повторяющиеся слова образуют анафору. В цикле встречаются синтаксические (анафорический параллелизм), лексические, строфико-синтаксические анафоры с преобладанием первых. Особенно часто анафора используется поэтом в наиболее драматическом из стихотворений цикла – “Отчего луна так светит тускло. “, в котором повторяющиеся слова и звуки задерживают внимание читателя на фразах, несущих особую смысловую нагрузку.

Выразительная звукопись есенинского стиха так же естественна, как естественна она в народных песнях. Особенную звуковую выразительность придают “Персидским мотивам” характерные для этого цикла повторения в соседних словах одних и тех же гласных звуков, продление гласных одного звукового ряда. Подобные звукоряды не являются принадлежностью только “Персидских мотивов”. Роль гласных в поэтическом языке Есенина 1910-1925-х гг. явственно ощутима. В основном это гармония звуков [о], [у], [и], реже – [е], еще более редко – [а]. Есенинский стих г самого начала поэтического пути автора сложился как напевный, эмоционального типа, и тенденция к продлению гласных одного звукового ряда прослеживается во многих стихотворениях поэта. По именно для “восточных” стихов Есенина с их оптимистическим звучанием характерна гармония звука [а] – открытого, радостного, мажорного, что можно проиллюстрировать на примере любого из 15 стихотворений цикла. Так, в стихотворении “Свет вечерний шафранного края. ” (строки пронумерованы) звук [а] встречается наиболее часто:

  • 1. Свет вечерний шафранного края (а-а) 3. Спой мне песню, моя дорогая (а-а) 6. Лунным светом Шираз осиянен (а-а) 10. Лунным светом Шираз осиянен (а-а)
  • 17. Заучи эту заповедь вкратце (а-а)
  • 18. Ведь и так коротка наша жизнь (а-а-а)
  • 19. Мало счастьем дано любоваться (а-а)
  • 20. Заучи эту заповедь вкратце (а-а) 22. Осеняет своя благодать (а-а-а)
  • 27. Сердцу снится страна другая (а-а)
  • 28. Я спою тебе сам, дорогая (а-а)

Явственно ощутима в “Персидских мотивах” гармония согласных звуков. Это обильные аллитерации па [л], создающие впечатление ласкового любопытства, с каким лирический герой воспринимает окружающее:

Иль они от тепла застыли, Закрывая телесную медь? Или, чтобы их больше любили, Не желают лицом загореть, Закрывая телесную медь?

(“Свет вечерний шафранного края”)

Сочетание шипящих и свистящих с мягким [л] рождает предчувствие печальной вести об измене любимой – печальной, но не трагической:

“Отчего луна так светит грустно?” – У цветов спросил я в тихой чаще, И цветы сказали: “Ты почувствуй Но печали розы шелестящей”.

(“Отчего луна так светит тускло. “)

Есенин – мастер не только звукописи, но и словесной живописи. “Персидские мотивы” словно нарисованы прозрачными акварельными красками. Синий, голубой и золотой, любимые поэтом, постоянно встречающиеся в его лирике цвета, связанные со светлыми началами, всегда означали для Есенина беспредельную нежность. Цветовая символика продолжена поэтом и в “Персидских мотивах”. Как и в других стихах Есенина, цвета-символы в цикле характеризуют извечное противоборство светлых и темных сторон жизни. Светлые стороны жизни в цикле обозначены голубым, синим, золотым, желтым, сиреневым, красным. Родина, по которой и в сказочной южной стране тоскует сердце поэта, – “далекий синий край”. Персия – “голубая родина Фирдуси”, “голубая ласковая страна”. Воздух там прозрачный и синий, ночи сиреневые, у месяца – “желтые чары”, “желтая прелесть”, луна отливает “холодным золотом”, поцелуи – красные розы, влюбленное сердце – “золотая глыба”. Черный цвет, концентрирующий в себе все мрачное, уродливое, губительное, злое (“черная горсть” железного гостя в стихотворении “Я последний поэт деревни. “, “черная жаба” в стихотворении “Мне осталась одна забава. “) встречается в стихотворениях цикла “Улеглась моя былая рана. ” и “Я спросил сегодня у менялы. “. Это “черная чадра”, однако в обоих произведениях данное словосочетание заключено в контекст, оптимистический по своему настроению: “Незадаром мне мигнули очи, / Приоткинув черную чадру” и “”Ты – моя” сказать лишь могут руки, / Что срывали черную чадру”. Как видим, цветовая символика цикла показывает борьбу светлых и темных сторон жизни с явным перевесом первых.

Богатая словесная живопись, искусная инструментовка звуков, лирические повторения слов и их сочетаний усиливают эмоциональную насыщенность стихотворений цикла и характеризуют их как яркие, жизнелюбивые, прославляющие радость бытия. Разнообразные композиционно-стилистические и ритмико-интонационные приемы придают “Персидским мотивам” характерные черты песенной лирики. Не случайно все 15 стихотворений цикла положены на музыку и стали песнями. “Персидские мотивы” Есенина – не только и не столько живые впечатления увиденного и пережитого. Поэт так глубоко проникся прелестью этого неповторимого мира, что сам отчасти поверил в свое пребывание в Персии: “Ах, и я эти страны знаю. / Сам немалый прошел там путь” (“Эта улица мне знакома. “).

Анализ стихотворения Персидские мотивы Есенина

Но почему именно Персия так влекла к себе «самого русского из всех русских поэтов»? Чтобы понять это, следует хотя бы вкратце обратиться к важным моментам творческой биографии поэта, который, как и многие его собратья по перу, с детства мечтал о дальних странствиях.

Поэт не раз называл себя странником, «путником, в лазурь уходящим», писал, что «все мы бездомники», что «в этом мире я только прохожий», и старался, по возможности, путешествовать, «шататься», как он иногда говорил, хотя в то смутное время войн и революций это было совсем непросто. И поездки его на Север, на Соловки, в 1917 году, и на Украину, в Харьков, а также на юг России и на Кавказ в 1920-м вовлекли писателя в новые творческие поиски.

В мае 1921 года Есенин через Поволжье, где свирепствовал страшный голод, приехал в Ташкент и впервые в своей жизни окунулся в атмосферу Востока. До этого поэт весьма критически относился к надуманным и искусственным, как ему казалось, «восточным мотивам» в творчестве его друзей и соратников, включая Н. Клюева и А. Ширяевца. Последнего он даже упрекал: «Пишешь ты очень много зрящего, особенно не нравятся мне твои стихи о Востоке. Разве ты настолько уже осартился или мало чувствуешь в себе притока своих родных почвенных сил?» Особенно резко Есенин отвергал тогда «ориентализм» Клюева, воспевавшего воссоединение России и Востока и писавшего, например, что «есть Россия в багдадском монисто с бедуинским изломом бровей», что «от Бухар до лопского чума полыхает кумачный май…»

Однако во время пребывания Есенина в Ташкенте и посещения им Бухары и Самарканда в нем что-то стало кардинально меняться. Очарование патриархального Востока вызывало новые мотивы творчества, будило фантазию и иные образы, особенно если учесть, что в то время Восток действительно бурлил. Красная армия повсюду усмиряла басмачей и всерьез готовилась к броску в Иран ради освобождения беднейших слоев и осуществления идей мировой революции. Напомним, что именно весной 1921 года друг Есенина поэт Велимир Хлебников отправился в Иран в составе революционных частей и пробыл там несколько месяцев. Конечно, он в подробностях рассказывал Есенину о своих странствиях, и не именно ли Хлебников пробудил у поэта страстное желание посетить Иран?

Настроения Есенина в этот период были отнюдь не радужными. В марте 1922 года он писал о своей жизни в Москве Р.В. Иванову-Разумнику: «Устал я от всего дьявольски! Хочется куда-нибудь уехать, да и уехать некуда… Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища…» И 10 мая 1922 года поэт, сразу после заключения брака с Айседорой Дункан, вылетает с ней на самолете в Германию. Это было его первое заграничное путешествие, во время которого он посетил Берлин, потом отправился в Бельгию и Голландию, прибыл в Париж, откуда супруги поехали в Венецию и Рим.

В своих письмах поэт оставил весьма нелицеприятные отзывы о Европе. Вот лишь некоторые из них: «Германия? Об этом поговорим после, когда увидимся, но жизнь не здесь, а у нас. Здесь действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер. Пусть мы азиаты, пусть дурно пахнем… но мы не воняем так трупно, как воняют внутри они… Все зашло в тупик. Спасет и перестроит их только нашествие таких варваров, как мы». «Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет, здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет… Пусть мы нищие, пусть у нас голод… зато у нас есть душа, которую здесь сдали за ненадобностью в аренду под смердяковщину». «…Так хочется мне отсюда, из этой кошмарной Европы в Россию… А теперь отсюда я вижу: боже мой! до чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет еще такой страны и быть не может». И на контрасте поэт тут же признается: «Вспоминаю сейчас о… Туркестане. Как все это было прекрасно! Боже мой!»

Уже в этих словах поэта ощущается его пока еще слабая тяга к живому Востоку как альтернативе мертвому Западу. В сентябре 1922 года Есенин и Дункан отправляются на пароходе в США, где они посетят Нью-Йорк, Бостон, Чикаго, Индианаполис, Кливленд, Милуоки и Детройт. Но и в Новом Свете поэт не нашел для себя вдохновения и получил тот же результат, что и в Европе. Он открыто признавался в письме А.Б. Мариенгофу: «Милый мой Толя! Как рад я, что ты не со мной здесь в Америке, не в этом отвратительнейшем Нью-Йорке. Было бы так плохо, что хоть повеситься… Сидим без копеечки, ждем, когда соберем на дорогу, и обратно в Москву. Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва… О себе скажу… что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь. Раньше подогревало то при всех российских лишениях, что вот, мол, «заграница», а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству». В своей статье «Железный Миргород» поэт, описывая достижения Америки, вместе с тем подчеркивал явное бескультурье «среднего американца», для которого блага цивилизации затмевали собой духовное содержание жизни. После возвращения из Америки он вновь жил в Париже и Берлине, пока не вернулся в августе 1923 года в Россию. Больше года провел Есенин за границей, но написал там не более 10 стихотворений, да к тому же все они были навеяны тоской поэта по России.

Читайте также:  Анализ стихотворения Золото холодное луны Есенина

«Персидские мотивы»: образ милой Шаганэ в лирике Сергея Есенина

Как-то мы рассказывали об истории создания стихотворения «Шаганэ ты моя, Шаганэ…». Сергея Есенина вдохновила на написание этих строк встреча, оставившая в его сердце светлые и теплые воспоминания. Сегодня нам хотелось бы более подробно рассмотреть цикл стихотворений «Персидские мотивы», в котором не раз встречается образ «милой Шаганэ».

” data-lightbox-theme=”dark” >

«Персидские мотивы» были написаны Сергеем Есениным во время нескольких его поездок на Кавказ — с осени 1924-го по август 1925 года. Поэт никогда не бывал в Персии, но был увлечен персидской поэзией.

В первой четверти XX века русские переводчики активно обращались к поэзии Омара Хайяма и Саади. Их произведения были уже достаточно широко представлена на русском языке. Под очарование их строк вряд ли мог не попасть и Есенин. С творчеством Фирдуоси он, возможно, познакомился по переводам избранных мест из «Шахнамэ», а также по балладе Генриха Гейне «Поэт Фирдуси» в переводе Льва Мея.

В 1920 году Есенин поездом добирается до Кавказа. В 1921-м он приезжает в Ташкент в дни праздника Ураза-байрам. В 1924-м поэт предпринимает новую поездку на Кавказ, а оттуда — ставит цель увидеть Персию. Помогал ему в этом предприятии Пётр Чагин, близкий друг Есенина и в те годы редактор газеты «Бакинский рабочий». Проводя время в ожидании своего дальнейшего путешествия, Сергей Есенин жил то в Баку, то в Тифлисе. Побывать в Персии поэту так и не удалось.

По воспоминаниям писателя Николая Вержбицкого, Есенин был очарован книгой «Персидские лирики X–XV веков»: «Он ходил по комнате и декламировал Омара Хайяма».

В октябре 1924 года Сергей Есенин пишет первые два стихотворения будущего цикла «Персидские мотивы» (всего в него в дальнейшем войдут 15 стихотворений) — «Улеглась моя былая рана…» и «Я спросил сегодня у менялы…». Тогда же листки рукописи со стихотворениями были им отправлены Галине Бениславской, его другу и литературному секретарю.

В декабре Есенин, уже ранее предпринимая попытку попасть в Константинополь, вновь загорается этой идеей. С этой целью он отправляется в Батум. Поездка в Константинополь вновь не удается.

Во время своего пребывания в Батуме зимой 1924/1925 года Есенин и знакомится с Шаганэ Тальян, учительницей литературы, ставшей прообразом персиянки Шаганэ. В воспоминаниях Шаганэ Нерсесовны, которые мы можем прочитать в книге Владимира Белоусова «Сергей Есенин» (глава «Шаганэ ты моя, Шаганэ…»), узнаем об их первой встрече.

” >

«Как-то в декабре 1924 года я вышла из школы и направилась домой. На углу я заметила молодого человека выше среднего роста, стройного, русоволосого, в мягкой шляпе и в заграничном макинтоше поверх серого костюма. Бросилась в глаза его необычная внешность, и я подумала, что он приезжий из столицы.

…В Батуме я снимала одну комнату вместе с сестрой Катей, 23-летней девушкой, тоже учительницей. Нашей непосредственной соседкой была массажистка Елизавета Васильевна Иоффе, которая дружила с нами, особенно с Катей. Она знакома была с Повицким, журналистом.

В тот же день вечером Иоффе ворвалась к нам в комнату со словами: „Катра, Катра, известный русский поэт хочет познакомиться с нашей Шаганэ“. Есенин с Повицким были в это время у нее. Мы пошли. От нас и гостей в крохотной комнатке Иоффе стало невозможно тесно. После того как мы познакомились, я предложила всем идти гулять в парк. Больше подробностей этой первой встречи я не могу вспомнить.

На следующий день Есенин с Повицким опять зашли и предложили нам принять участие в литературном вечере, где мы могли бы встретить и других их знакомых. Вечер должен был состояться на квартире Повицкого, в которой жил и Есенин. Мы решили прийти.

…На следующий день, уходя из школы, я опять увидела его на том же углу. Было пасмурно, на море начинался шторм. Мы поздоровались, и Есенин предложил пройтись по бульвару, заявив, что не любит такой погоды и лучше почитает мне стихи. Он прочитал „Шаганэ ты моя, Шаганэ…“ и тут же подарил мне два листка клетчатой тетрадочной бумаги, на которых стихотворение было записано. Под ним подпись: „С. Есенин“».

Впервые образ персиянки Шаганэ мы встречаем в стихотворении «Шаганэ ты моя, Шаганэ…». Лирический герой Есенина обращается к ней, как к своему другу, которому он может поведать свои печали, рассказать о своей родине, о той девушке, которая так ему напоминает ее.

Далее мы встречаем Шаганэ в стихотворении «Ты сказала, что Саади…». В нем Есенин восхищается ее красотой, говорит о своих чувствах.

Ты сказала, что Саади
Целовал лишь только в грудь.
Подожди ты, Бога ради,
Обучусь когда-нибудь!

Ты пропела: «За Ефратом
Розы лучше смертных дев».
Если был бы я богатым,
То другой сложил напев.

Я б порезал розы эти,
Ведь одна отрада мне —
Чтобы не было на свете
Лучше милой Шаганэ.

И не мучь меня заветом,
У меня заветов нет.
Коль родился я поэтом,
То целуюсь, как поэт.

19 декабря 1924

В стихотворении «Голубая родина Фирдуси…» лирический герой прощается с Персией и своей Шаганэ, но обещает сохранить память о ней навек. Вот отрывок из него:

Я сегодня пью в последний раз
Ароматы, что хмельны, как брага.
И твой голос, дорогая Шага,
В этот трудный расставанья час
Слушаю в последний раз.

Далее Есенин возвращается к «милой Шаганэ» в стихотворении «Руки милой — пара лебедей…», посвященном любви. В нем поднимается тема несовместимости чувства любви и пути поэта.

Я не знаю, как мне жизнь прожить:
Догореть ли в ласках милой Шаги
Иль под старость трепетно тужить
О прошедшей песенной отваге?

Шаганэ Тальян вспоминала о последней встрече с Есениным: «Вечером, накануне отъезда, Сергей Александрович пришел к нам и объявил, что уезжает. Он сказал, что никогда меня не забудет, нежно простился со мною, но не пожелал, чтобы я и сестра его провожали. Писем от него я также не получала».

В «Персидских мотивах» Есенина в последний раз мы встречаем образ прекрасной персиянки в стихотворении «Отчего луна так светит тускло…».

” >

Шаганэ Тальян с теплотой вспоминала о встрече с Сергеем Есениным: «С.А. Есенин есть и до конца дней будет светлым воспоминанием моей жизни». Она пишет о его доброте, небезразличии к беспризорным детям, любви к животным. С ее слов мы узнаем, что Есенин интересовался армянской поэзией. «Соседи имели „Антологию армянской поэзии“ в переводах Брюсова, и Сергей Александрович, бывая у нас, нередко просил принести эту книгу и читал ее», — пишет Шаганэ Нерсесовна. Особенно он интересовался Егишэ Чаренцем.

Чувством чистой дружбы проникнуты следующие воспоминания Шаганэ Нерсесовны: «Как-то я заболела, а сестра уходила на службу. Все три дня, пока я болела, Сергей Александрович с утра являлся ко мне, готовил чай, беседовал со мной, читал стихи из „Антологии армянской поэзии“. Содержание этих разговоров мне не запомнилось, но можно отметить, что они были простыми, спокойными.

Есенин взял себе на память мою фотографию, причем он сам ее выбрал из числа других.

Это снимок 1919 года. Я снята в гимназической форме. На обороте карточки я своей рукой сделала надпись».

Сергея Есенина не стало в декабре 1925 года, спустя год после встречи с Шаганэ Тальян. Шаганэ прожила долгую и хорошую жизнь, храня память о зимней встрече в Батуме с русским поэтом.

1. Есенин С.А. Собрание сочинений: в 3 т. / С.А. Есенин. Москва : Издательство «Правда», 1977.

Т. 1: Стихотворения.

2. Белоусов В.Г. Шаганэ ты моя, Шаганэ… ‖ Сергей Есенин. Москва : Знание, 1965.

“Персидские мотивы” Сергея Есенина

“Персидские мотивы” Сергея Есенина

Ширин Манафов, М. Бурдуковский

В Баку поэт С. Есенин бывал трижды – недолго в 1920 году, и довольно продолжительное время – в 1924 и 1925 годах.

В Баку поэт пил “столетнее вино магов” и результат – прекрасен. Не только замечательный цикл “Персидские мотивы”, но и ряд других произведений написаны им в Мардакане, на бывшей даче нефтепромышленника М.Мухтарова.

Книга бакинца Ширина Манафова “Персидские мотивы Сергея Есенина” посвящена пребыванию великого русского поэта в нашем городе. Книга издана в Санкт- Петербурге и стала открытием для многочисленных любителей поэзии замечательного поэта.

Сам автор и его соавтор М.Бурдуковский так обьясняют причину популярности новой книги – пересмотр устаревших стереотипов и мифов давно назрел. Есениниана ими перенасыщена, но нет ответа на вопрос – почему так скудно отразилось в поэзии двухлетнее пребывание поэта на Западе в 1921-1923 годах и почему “болдинская осень” Есенина состоялась именно в Баку?

Об этом и новая книга, вызвавшая оживленные дискуссии среди не только есениноведов, но и специалистов по Серебряному веку.

“Путь мой извилист, но это прорыв”, – написал поэт в 1924 году, имея в виду создание “Персидских мотивов”. Большая часть цикла была создана им на даче М. Мухтарова в Мардакане.

“Поймите и вы, что я еду учиться, – писал Есенин. – Я хочу проехать даже в Шираз и думаю, проеду обязательно. Там ведь родились все лучшие персидские лирики”.

Редактор газеты “Бакинский рабочий” Петр Чагин вспоминает слова Кирова: “В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, которые его могут подстеречь и боясь за его жизнь. Но ведь тебе (Киров обращается к Чагину. – Л.К.) поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай же. Чего не хватит – довообразит. Он же поэт. Да какой!”.

Шираз Есенин нашел в Баку. И Есенин в стихотворениях цикла “Персидские мотивы” действительно “довообразил”, создав реальную атмосферу Востока. Он в одном из этих стихотворений признается: “И хотя я не был на Босфоре, я тебе придумаю о нем”.

“Персидские мотивы” – одна из последних прижизненных книг Сергея Есенина. В период создания цикла стихотворений с таким названием (1924-1925) Есенин написал замечательные произведения, шедевры мировой лирики, такие как “Письмо к женщине”, “Отговорила роща золотая. “, “Цветы”, “Песнь о великом походе”, “Анна Снегина”, “Мой путь”, “Жизнь – обман с чарующей тоскою” и другие.

“Работается и пишется мне дъявольски хорошо”, – пишет поэт в письме от 17 декабря 1924 года.

Новая обстановка и яркие впечатления нашли свое воплощение уже в первом стихотворении цикла:

Улеглась моя былая рана –

Пьяный бред не гложет сердце мне.

Синими цветами Тегерана

Я лечу их нынче в чайхане.

На Сергея Есенина сильное впечатление оказала книга “Персидские лирики Х-XV вв.”

Перевод с персидского языка выполнил академик Ф. Корш. Он долго не мог с ней расстаться, ходил по комнате и читал стихи Омара Хайяма. “Что-то глубоко очаровало поэта в этих стихах”. Особенно тронули его строки одного из стихотворений в переводе И.П. Умова:

Ты, книга юности, дочитана, увы!

Часы веселия, навек умчались вы!

О птица-молодость, ты быстро улетела,

Ища свежей лугов и зеленей листвы!

Авторы исследуют бакинский период в жизни и творчестве великого русского поэта и приходят к неожиданным и парадоксальным выводам. Очень интересен и сравнительный анализ стихов из цикла “Персидские мотивы” с поэмой о 26-ти бакинских комиссаров, написанной поэтом по заказу редактора газеты “Бакинский рабочий” Чагина. Но главная тема – анализ слов Есенина, что имел в виду поэт, написав “Путь мой извилист, но это прорыв”.

Книга заинтересовала любителей поэзии Есенина Санкт-Петербурга и Москвы, где распространяется небольшой тираж.

Персидские мотивы

Шаганэ Нерсесовна (Амбарцумян, Тертерян) Тальян
(1900 – 1976)

Начну издалека… Не могу я равнодушно пройти мимо портрета этой восточной женщины. Красива? Вероятно. Привлекательна? Несомненно. В первую очередь поражает выражение ее глаз: печальных и ласковых одновременно. Только затем обращаешь внимание на правильные мягкие черты лица и пышные волосы. Завораживающий облик. Основные факты биографии этой молодой женщины можно узнать из ее Автобиографической заметки. В ней содержится то, что она сочла нужным рассказать о себе. Более подробных сведений, пожалуй, и не нужно.

Читайте также:  Анализ стихотворения Клен ты мой опавший Есенина

«Родилась в городе Ахалцихе Тифлисской губернии в 1900 году 22 апреля.
Мой отец был вначале педагогом, а после смерти моего деда, священника, стал также священником. Отец, Нерсес Егияевич Амбарцумян, кончил семинарию в Тифлисе. Он владел французским, немецким, латинским, а кроме того, армянским и русским языками. Будучи священником, отец давал частные уроки по иностранным языкам. Умер 50 лет, от тифа (1919 г.).
Мать, Мария Георгиевна Каракашян, была учительницей. Умерла в возрасте 40 лет (1911г.).
Я до 3-го класса училась в Ахалцихе в приходской школе, затем в женской гимназии на станции Михайлово (Хашури). По окончании гимназии в 1919 году поступила на фребелевские курсы и в 1920 году окончила их, после чего в армянских школах вела нулевую группу. В 1921 году вышла замуж за экономиста Тертеряна Степана Рубеновича, жила в Тифлисе. В 1922 году родился сын Рубен (ныне кандидат медицинских наук). Овдовела в 1924 году и выехала в Батум, где преподавала в 4-5-6-х классах арифметику и вела нулевую группу. В 1925/26 учебном году работала в Сочи в армянской школе, а в 1926-1934 годах – в 70-й школе в Тифлисе. В 1930 году вторично вышла замуж за композитора Вардгeca Григорьевича Тальяна, а в 1934 году переехала в Ереван, где уже не работала.

Шаганэ Тальян
1959. 3 февраля. Ереван.

Думаю, что все читали или, по крайней мере, слышали стихи Сергея Есенина, вошедшие в цикл «Персидские мотивы». Написаны они во время трех его коротких поездок в Грузию и Азербайджан (осень 1924 г. – август 1925 г.) под впечатлением знакомства и встреч с армянской учительницей Шаганэ Тертерян. В самой же Персии поэту не пришлось побывать. Это были не лучшие его времена. Через четыре месяца ушел он в мир иной. Имя Шаганэ упоминается в шести стихотворениях данного цикла.

Ш а г а н э ты моя, Ш а г а н э!
Потому, что я с севера, что ли,
Я готов рассказать тебе поле,
Про волнистую рожь при луне.
Ш а г а н э ты моя, Ш а г а н э.

Потому, что я с севера, что ли,
Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий.
Потому, что я с севера, что ли.

Я готов рассказать тебе поле,
Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи –
Я нисколько не чувствую боли.
Я готов рассказать тебе поле.

Про волнистую рожь при луне
По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шути, улыбайся,
Не буди только память во мне
Про волнистую рожь при луне.

Ш а г а н э ты моя, Ш а г а н э!
Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне.
Ш а г а н э ты моя, Ш а г а н э.

Ты сказала, что Саади
Целовал лишь только в грудь.
Подожди ты, бога ради,
Обучусь когда-нибудь!

Ты пропела: «За Евфратом
Розы лучше смертных дев».
Если был бы я богатым,
То другой сложил напев.

Я б порезал розы эти,
Ведь одна отрада мне –
Чтобы не было на свете
Лучше милой Ш а г а н э,

И не мучь меня заветом,
У меня заветов нет.
Коль родился я поэтом,
То целуюсь, как поэт.

В Хороссане есть такие двери,
Где обсыпан розами порог.
Там живёт задумчивая пери.
В Хороссане есть такие двери,
Но открыть те двери я не мог.

У меня в руках довольно силы,
В волосах есть золото и медь.
Голос пери нежный и красивый.
У меня в руках довольно силы,
Но дверей не смог я отпереть.

Ни к чему в любви моей отвага.
И зачем? Кому мне песни петь? –
Если стала неревнивой Ш а г а,
Коль дверей не смог я отпереть,
Ни к чему в любви моей отвага.

Мне пора обратно ехать в Русь.
Персия! Тебя ли покидаю?
Навсегда ль с тобою расстаюсь
Из любви к родимому мне краю?
Мне пора обратно ехать в Русь.

До свиданья, пери, до свиданья,
Пусть не смог я двери отпереть,
Ты дала красивое страданье,
Про тебя на родине мне петь.
До свиданья, пери, до свиданья.

Голубая родина Фирдуси,
Ты не можешь, памятью простыв,
Позабыть о ласковом урусе
И глазах, задумчиво простых,
Голубая родина Фирдуси.

Хороша ты, Персия, я знаю,
Розы, как светильники, горят
И опять мне о далёком крае
Свежестью упругой говорят.
Хороша ты, Персия, я знаю.

Я сегодня пью в последний раз
Ароматы, что хмельны, как брага.
И твой голос, дорогая Ш а г а,
В этот трудный расставанья час
Слушаю в последний раз.

Но тебя я разве позабуду?
И в моей скитальческой судьбе
Близкому и дальнему мне люду
Буду говорить я о тебе –
И тебя навеки не забуду.

Я твоих несчастий не боюсь,
Но на всякий случай твой угрюмый
Оставляю песенку про Русь:
Запевая, обо мне подумай,
И тебе я в песне отзовусь.

«Отчего луна так светит тускло
На сады и стены Хороссана?
Словно я хожу равниной русской
Под шуршащим пологом тумана» –

Так спросил я, дорогая Лала,
У молчащих ночью кипарисов,
Но их рать ни слова не сказала,
К небу гордо головы завысив.

«Отчего луна так светит грустно?» –
У цветов спросил я в тихой чаще,
И цветы сказали: «Ты почувствуй
По печали розы шелестящей».

Лепестками роза расплескалась,
Лепестками тайно мне сказала:
«Ш а г а н э твоя с другим ласкалась,
Ш а г а н э другого целовала.

Говорила: «Русский не заметит.
Сердцу – песнь, а песне – жизнь и тело. »
Оттого луна так тускло светит,
Оттого печально побледнела.

Слишком много виделось измены,
Слёз и мук, кто ждал их, кто не хочет.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но и всё ж вовек благословенны
На земле сиреневые ночи.

Руки милой – пара лебедей –
В золоте волос моих ныряют.
Все на этом свете из людей
Песнь любви поют и повторяют.

Пел и я когда-то далеко
И теперь пою про то же снова,
Потому и дышит глубоко
Нежностью пропитанное слово.

Если душу вылюбить до дна,
Сердце станет глыбой золотою.
Только тегеранская луна
Не согреет песни теплотою.

Я не знаю, как мне жизнь прожить:
Догореть ли в ласках милой Ш а г и
Иль под старость трепетно тужить
О прошедшей песенной отваге?

У всего своя походка есть:
Что приятно уху, что – для глаза.
Если перс слагает плохо песнь,
Значит, он вовек не из Шираза.

Про меня же и за эти песни
Говорите так среди людей:
Он бы пел нежнее и чудесней,
Да сгубила пара лебедей.

А теперь представляю вашему вниманию Воспоминания о Есенине, принадлежащие перу Шаганэ, или как ласково называл ее поэт – Шага. Стоит отметить, что был он на пять лет старше своего адресата. Написаны они уже после его смерти, через 35 лет после описываемых событий. Очевидно, многое уже стерлось из памяти Шаганэ и стало восприниматься иначе. Не так остро, как при непосредственном общении, в молодости. Однако сохранились многие штрихи, дополняющие психологический облик поэта, неведомые нам ранее.

«Как-то в декабре 1924 года я вышла из школы и направилась домой. На углу я заметила молодого человека выше среднего роста, стройного, русоволосого, в мягкой шляпе и в заграничном макинтоше поверх серого костюма. Бросилась в глаза его необычная внешность, и я подумала, что он приезжий из столицы.
. В Батуме я снимала одну комнату вместе с сестрой Катей, 23-летней девушкой, тоже учительницей. Нашей непосредственной соседкой была массажистка Елизавета Васильевна Иоффе, которая дружила с нами, особенно с Катей. Она знакома была с Повицким, журналистом.
В тот же день вечером Иоффе ворвалась к нам в комнату со словами: “Катра, Катра, известный русский поэт хочет познакомиться с нашей Шаганэ”. Есенин с Повицким были в это время у нее. Мы пошли. От нас и гостей в крохотной комнатке Иоффе стало невозможно тесно. После того как мы познакомились, я предложила всем идти гулять в парк. Больше подробностей этой первой встречи я не могу вспомнить.
На следующий день Есенин с Повицким опять зашли и предложили нам принять участие в литературном вечере, где мы могли бы встретить и других их знакомых. Вечep должен был состояться на квартире Повицкого, в которой жил и Есенин. Мы решили прийти.
. На следующий день, уходя из школы, я опять увидела его на том же углу. Было пасмурно, а в море начинался шторм. Мы поздоровались, и Есенин предложил пройтись по бульвару, заявив, что не любит такой погоды и лучше почитает мне стихи.
Он прочитал “Шаганэ ты моя, Шаганэ. ” и тут же подарил мне два листка клетчатой тетрадочной бумаги, на которых стихотворение было записано. Под ним подпись: “С. Есенин”.
Есенин прочитал еще два стихотворения, которые, как он пояснил, были написаны им в Тифлисе (“Улеглась моя былая рана. “, “Я спросил сегодня у менялы. “). Конечно, я задала ему тут же вопрос: кто же такая Лала? Он ответил, что это имя вымышленное. Тогда я не поверила, но много лет спустя поняла, что это было правдой.
В одну из последующих наших встреч, которые теперь происходили почти ежедневно, он прочитал новое стихотворение “Tы сказала, что Саади. ».
. Когда Есенин встречал меня в обществе других мужчин, например, моих коллег – преподавателей, то подходил сам, знакомился с ними, но уходил обязательно со мной.
Всегда приходил с цветами, иногда с розами, но чаще с фиалками. Цветы сам очень любил.
4 января он принес книжку своих стихов “Москва кабацкая” (Ленинград, 1924 г.), с автографом, написанным карандашом: “Дорогая моя Шаганэ, Вы приятны и милы мне. С. Есенин. 4.1.25 г., Батум”
Вместе с книжкой он принес фотографию, на которой на берегу моря запечатлены он, Новицкий и еще двое незнакомых мне мужчин, с написанным на обороте стихотворением “Ты сказала, что Саади. “. Над стихотворением была надпись: “Милой Шаганэ”, а под стихотворением подпись: “С. Есенин”. Текст стихотворения состоял из четырех строф, как в первой публикации его.
. Есенин интересовался нашей национальной поэзией. Соседи имели “Антологию армянской поэзии” в переводах Брюсова, и Сергей Александрович, бывая у нас, нередко просил принести эту книгу и читал ее. Особенно живой интерес проявил он к Чаенцу и, узнав, что последний будет в Батуме, нетерпеливо ждал его и часто спрашивал: “Ну что, не приехал ваш Чаренц?”. Но Чаренц прибыл в Батум после отъезда Есенина в Москву.
Есенин был добрым, чутким человеком. Тогда нередко встречались беспризорные, и, бывало, ни одного из них не оставлял без внимания: остановится, станет расспрашивать, откуда, как живет, даст ребенку денег, приласкает. В такие минуты он вспоминал свое детство, говорил, что вот он тоже был когда-то ребенком, беспечно резвился и бегал. Однажды, увидев беспризорных ребятишек, Есенин сказал мне приблизительно так: “Вот, Шаганэ, там и Пушкин, и Лермонтов, и я”.
Однажды в конце декабря шел сильный снег – явление очень редкое в Батуме. На второй день Есенин приехал к нам на санях, оживленный, веселый, и мы отправились кататься по Махинджаурской дороге. Мы впервые ехали на санях и, наверное, Есенин хотел показать нам, мне и сестре, всю прелесть этой езды. На полдороге он, извинившись, попросил разрешения сесть на козлы: гнал коня, смеялся, веселясь, как ребенок. Потом говорил, что ему нравятся лошади, запах навоза.
Животных он действительно любил. Увидит бездомную собаку, купит для нее булку, колбасу, накормит и приласкает. Глаза его в это время становились особенно ласковыми и добрыми. У Повицкого была собака, которую Есенин часто ласкал.
Сергей Александрович любил приходить по вечерам, пить чай с мандариновым вареньем, очень понравившимся ему. Когда я отсылала его писать стихи, он говорил, что уже достаточно поработал, а теперь отдыхает. Если он не встречался со мною на улице, то непременно приходил к нам домой.
Как-то я заболела, а сестра уходила на службу. Все три дня, пока я болела, Сергей Александрович с утра являлся ко мне, готовил чай, беседовал со мной, читал стихи из “Антологии армянской поэзии”. Содержание этих разговоров мне не запомнилось, но можно отметить, что они были простыми, спокойными.
Есенин взял себе на память мою фотографию, причем он сам ее выбрал из числа других.
Это снимок 1919 года. Я снята в гимназической форме. На обороте карточки я своей рукой сделала надпись.
В другой раз он сказал мне, что напечатает “Персидские мотивы” и поместит мою фотографию. Я попросила этого не делать, указав, что его стихи и так прекрасны и моя карточка к ним ничего не прибавит.
. Незадолго до отъезда он все чаще и чаще предавался кутежам и стал бывать у нас реже.
Вечером, накануне отъезда, Сергей Александрович пришел к нам и объявил, что уезжает. Он сказал, что никогда меня не забудет, нежно простился со мною, но не пожелал, чтобы я и сестра его провожали. Писем от него я также не получала.
С. А. Есенин есть и до конца дней будет светлым воспоминанием моей жизни.

Читайте также:  Анализ стихотворения Зима Есенина

Шаганэ Талья
1959. 29.1. г. Ереван.

Перед нами еще одна романтическая история, представленная в виде стихотворно-прозаического диалога Есенина и Шаганэ. К сожалению, не нашедшая продолжения. Однако многое можно почувствовать в междустрочиях. Воплощенная в стихах талантливой рукой Есенина, сохранится она на века. А иначе и быть не может, поскольку встретились два красивых молодых и внутренне одиноких человека, уже многое испытавших в жизни.

Тексты автобиографии и воспоминаний взяты из книги. В.Г. Белоусова «Персидские мотивы».

Анализ стихотворения Персидские мотивы Есенина

Не ходил в Багдад я с караваном,
Не возил я шелк туда и хну.
Наклонись своим красивым станом,
На коленях дай мне отдохнуть.

Или снова, сколько ни проси я,
Для тебя навеки дела нет,
Что в далеком имени — Россия —
Я известный, признанный поэт.

У меня в душе звенит тальянка,
При луне собачий слышу лай.
Разве ты не хочешь, персиянка,
Увидать далекий синий край?

Я сюда приехал не от скуки —
Ты меня, незримая, звала.
И меня твои лебяжьи руки
Обвивали, словно два крыла.

Я давно ищу в судьбе покоя,
И хоть прошлой жизни не кляну,
Расскажи мне что-нибудь такое
Про твою веселую страну.

Заглуши в душе тоску тальянки,
Напои дыханьем свежих чар,
Чтобы я о дальней северянке
Не вздыхал, не думал, не скучал.

Лунным светом Шираз осиянен,
Кружит звезд мотыльковый рой.
Мне не нравится, что персияне
Держат женщин и дев под чадрой.
Лунным светом Шираз осиянен.

Иль они от тепла застыли,
Закрывая телесную медь?
Или, чтобы их больше любили,
Не желают лицом загореть,
Закрывая телесную медь?

Дорогая, с чадрой не дружись,
Заучи эту заповедь вкратце,
Ведь и так коротка наша жизнь,
Мало счастьем дано любоваться.
Заучи эту заповедь вкратце.

Даже все некрасивое в роке
Осеняет своя благодать.
Потому и прекрасные щеки
Перед миром грешно закрывать,
Коль дала их природа-мать.

Тихо розы бегут по полям.
Сердцу снится страна другая.
Я спою тебе сам, дорогая,
То, что сроду не пел Хаям.
Тихо розы бегут по полям.

Сам чайханщик с круглыми плечами,
Чтобы славилась пред русским чайхана,
Угощает меня красным чаем
Вместо крепкой водки и вина.

Угощай, хозяин, да не очень.
Много роз цветет в твоем саду.
Незадаром мне мигнули очи,
Приоткинув черную чадру.

Мы в России девушек весенних
На цепи не держим, как собак,
Поцелуям учимся без денег,
Без кинжальных хитростей и драк.

Ну, а этой за движенья стана,
Что лицом похожа на зарю,
Подарю я шаль из Хороссана
И ковер ширазский подарю.

Наливай, хозяин, крепче чаю,
Я тебе вовеки не солгу.
За себя я нынче отвечаю,
За тебя ответить не могу.

И на дверь ты взглядывай не очень,
Все равно калитка есть в саду.
Незадаром мне мигнули очи,
Приоткинув черную чадру.

Потому, что я с севера, что ли,
Что луна там огромней в сто раз,
Как бы ни был красив Шираз,
Он не лучше рязанских раздолий.
Потому, что я с севера, что ли.

Я готов рассказать тебе поле,
Эти волосы взял я у ржи,
Если хочешь, на палец вяжи ?
Я нисколько не чувствую боли.
Я готов рассказать тебе поле.

Про волнистую рожь при луне
По кудрям ты моим догадайся.
Дорогая, шути, улыбайся,
Не буди только память во мне
Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты моя, Шаганэ!
Там, на севере, девушка тоже,
На тебя она страшно похожа,
Может, думает обо мне.
Шаганэ ты моя, Шаганэ.

Я спросил сегодня у менялы
Легче ветра, тише Ванских струй,
Как назвать мне для прекрасной Лалы
Слово ласковое «поцелуй»?

И еще спросил я у менялы,
В сердце робость глубже притая,
Как сказать мне для прекрасной Лалы,
Как сказать ей, что она «моя»?

И ответил мне меняла кратко:
О любви в словах не говорят,
О любви вздыхают лишь украдкой,
Да глаза, как яхонты, горят.

Поцелуй названья не имеет,
Поцелуй не надпись на гробах.
Красной розой поцелуи веют,
Лепестками тая на губах.

Ты пропела: «За Евфратом
Розы лучше смертных дев».
Если был бы я богатым,
То другой сложил напев.

Я б порезал розы эти,
Ведь одна отрада мне —
Чтобы не было на свете
Лучше милой Шаганэ.

У меня в руках довольно силы,
В волосах есть золото и медь.
Голос пери нежный и красивый.
У меня в руках довольно силы,
Но дверей не смог я отпереть.

Ни к чему в любви моей отвага.
И зачем? Кому мне песни петь? —
Если стала неревнивой Шага,
Коль дверей не смог я отпереть,
Ни к чему в любви моей отвага.

Мне пора обратно ехать в Русь.
Персия! Тебя ли покидаю?
Навсегда ль с тобою расстаюсь
Из любви к родимому мне краю?
Мне пора обратно ехать в Русь.

До свиданья, пери, до свиданья,
Пусть не смог я двери отпереть,
Ты дала красивое страданье,
Про тебя на родине мне петь.
До свиданья, пери, до свиданья.
***
Голубая да веселая страна.
Честь моя за песню продана.
Ветер с моря, тише дуй и вей —
Слышишь, розу кличет соловей?

Слышишь, роза клонится и гнется —
Эта песня в сердце отзовется.
Ветер с моря, тише дуй и вей —
Слышишь, розу кличет соловей?

Ты — ребенок, в этом спора нет,
Да и я ведь разве не поэт?
Ветер с моря, тише дуй и вей —
Слышишь, розу кличет соловей?

Дорогая Гелия, прости.
Много роз бывает на пути,
Много роз склоняется и гнется,
Но одна лишь сердцем улыбнется.

Улыбнемся вместе — ты и я —
За такие милые края.
Ветер с моря, тише дуй и вей —
Слышишь, розу кличет соловей?

Голубая да веселая страна.
Пусть вся жизнь моя за песню продана,
Но за Гелию в тенях ветвей
Обнимает розу соловей.

Хороша ты, Персия, я знаю,
Розы, как светильники, горят
И опять мне о далеком крае
Свежестью упругой говорят.
Хороша ты, Персия, я знаю.

Я сегодня пью в последний раз
Ароматы, что хмельны, как брага.
И твой голос, дорогая Шага,
В этот трудный расставанья час
Слушаю в последний раз.

Но тебя я разве позабуду?
И в моей скитальческой судьбе
Близкому и дальнему мне люду
Буду говорить я о тебе —
И тебя навеки не забуду.

Я твоих несчастий не боюсь,
Но на всякий случай твой угрюмый
Оставляю песенку про Русь:
Запевая, обо мне подумай,
И тебе я в песне отзовусь.
Март

Далеко-далече там Багдад,
Где жила и пела Шахразада.
Но теперь ей ничего не надо.
Отзвенел давно звеневший сад.

Призраки далекие земли
Поросли кладбищенской травою.
Ты же, путник, мертвым не внемли,
Не склоняйся к плитам головою.

Оглянись, как хорошо другом:
Губы к розам так и тянет, тянет.
Помирись лишь в сердце со врагом —
И тебя блаженством ошафранит.

Жить — так жить, любить — так уж и влюбляться
В лунном золоте целуйся и гуляй,
Если ж хочешь мертвым поклоняться,
То живых тем сном не отравляй.

Месяца желтые чары
Льют по каштанам в пролесь.
Лале склонясь на шальвары,
Я под чадрою укроюсь.
Глупое сердце, не бейся.

Все мы порою, как дети.
Часто смеемся и плачем:
Выпали нам на свете
Радости и неудачи.
Глупое сердце, не бейся.

Многие видел я страны.
Счастья искал повсюду,
Только удел желанный
Больше искать не буду.
Глупое сердце, не бейся.

Жизнь не совсем обманула.
Новой напьемся силой.
Сердце, ты хоть бы заснуло
Здесь, на коленях у милой.
Жизнь не совсем обманула.

Может, и нас отметит
Рок, что течет лавиной,
И на любовь ответит
Песнею соловьиной.
Глупое сердце, не бейся.
Август

Быть поэтом — значит петь раздолье,
Чтобы было для тебя известней.
Соловей поет — ему не больно,
У него одна и та же песня.

Канарейка с голоса чужого —
Жалкая, смешная побрякушка.
Миру нужно песенное слово
Петь по-свойски, даже как лягушка.

Магомет перехитрил в коране,
Запрещая крепкие напитки,
Потому поэт не перестанет
Пить вино, когда идет на пытки.

И когда поэт идет к любимой,
А любимая с другим лежит на ложе,
Благою живительной хранимый,
Он ей в сердце не запустит ножик.

Так спросил я, дорогая Лала,
У молчащих ночью кипарисов,
Но их рать ни слова не сказала,
К небу гордо головы завысив.

«Отчего луна так светит грустно?» —
У цветов спросил я в тихой чаще,
И цветы сказали: «Ты почувствуй
По печали розы шелестящей».

Лепестками роза расплескалась,
Лепестками тайно мне сказала:
«Шаганэ твоя с другим ласкалась,
Шаганэ другого целовала».

Говорила: «Русский не заметит.
Сердцу — песнь, а песне — жизнь и тело. »
Оттого луна так тускло светит,
Оттого печально побледнела.

Слишком много виделось измены,
Слез и мук, кто ждал их, кто не хочет.
. . . . . . . . . . . . . .
Но и все ж вовек благословенны
На земле сиреневые ночи.
Август

Пел и я когда-то далеко
И теперь пою про то же снова,
Потому и дышит глубоко
Нежностью пропитанное слово.

Если душу вылюбить до дна,
Сердце станет глыбой золотою,
Только тегеранская луна
Не согреет песни теплотою.

Я не знаю, как мне жизнь прожить:
Догореть ли в ласках милой Шаги
Иль под старость трепетно тужить
О прошедшей песенной отваге?

У всего своя походка есть:
Что приятно уху, что — для глаза.
Если перс слагает плохо песнь,
Значит, он вовек не из Шираза.

Наверное, ни у одного литератора Восток не изображается таким романтическим и загадочным, как у Сергея Есенина. Стоит только прочитать его ” Персидские мотивы “, чтобы убедиться в этом. Какие только эпитеты не использует автор! “Голубая да веселая страна” привлекает поэта картинами лунных ночей, где “кружит звезд мотыльковый рой” и сияет “золото холодное луны”, манят “стеклянная хмарь Бухары” и “голубая родина Фирдоуси”. Наверное, своеобразие поэзии Есенина в том и состоит, что он умеет воспринимать красоту чужих земель так же остро, как и своей собственной родины.

Автор “Персидских мотивов” убеждается в непрочности безмятежного счастья вдали от родного края. И главной героиней цикла становится далёкая Россия: “Как бы ни был красив Шираз, он не лучше рязанских раздолий”.

Ссылка на основную публикацию